Дождь лил как из ведра, заливал их, смывая грязь, кровь, слёзы, и, казалось, сама природа давала им этот шанс — начать всё сначала. Очистить. Простить. Поверить. Он целовал её, и она чувствовала, как солёный вкус её слёз смешивается с его губами, как он дрожит, как его руки, держащие её под бёдра, сжимаются то сильнее, то слабее, как будто он боится, что она исчезнет, растворится, станет сном.
— Я думала, ты умрёшь, — прошептала она ему в губы, и голос её срывался, ломался, разбивался на тысячи осколков. — Я думала, что не успею. Я думала, что потеряла тебя.
— Не потеряла, — ответил он, и в этом ответе было столько жизни, сколько не было в нём все эти дни. — Я здесь. Я с тобой.
Они стояли посреди лесной дороги, обнявшись, и не могли отпустить друг друга. Мир вокруг перестал существовать. Остались только они. Только этот дождь. Только эта минута, за которую они держались, как за единственное, что у них есть, как за последний шанс, как за саму жизнь.
Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, не веря, что это не сон, не галлюцинация, не последний миг перед тем, как барабан щёлкнет в последний раз, Рита улыбнулась сквозь слёзы, и эта улыбка была ярче всех солнц на свете, ярче всех огней, ярче всего, что он когда-либо видел.
— Я машину Егора угнала, — сказала она, и в голосе её смешались вина, облегчение и та самая девчоночья непосредственность, которую он так любил, которая была только её, которая всегда заставляла его сердце биться быстрее.
Дима усмехнулся, и эта усмешка была первой за долгие дни, за эту бесконечную, чёрную полосу, которая, казалось, никогда не кончится. — Он орал на весь лес.
Она рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь дождь, сквозь ту боль, которая ещё не прошла, но уже не душила, не убивала, не держала в своих ледяных тисках. Рассмеялась так, что эхо разнеслось по лесу, и, казалось, даже деревья вздохнули с облегчением, и дождь пошёл тише, и небо над ними начало светлеть.
— Ты простишь меня? — спросила она, заглядывая ему в глаза, и в этом вопросе было всё — и её вина, и её любовь, и её страх, и её надежда. — За всё. За слова. За эту ненависть. За то, что почти убила тебя.
Дима посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё — и та боль, которую она ему причинила, и те слова, которые резали острее ножа, и та ненависть, которая чуть не убила их обоих. Но там было и то, что было сильнее. То, что всегда было сильнее.
— Риточка, — сказал он, и голос его, хриплый от долгого молчания, звучал так, будто он вытаскивал каждое слово из самой глубины, из того места, где больше не было ни злости, ни обиды, — давай просто начнём сегодня с чистого листа. Не было ничего. Ни тех слов, ни слёз, ни ненависти.
Она смотрела на него, и слёзы снова потекли по её щекам, но это были другие слёзы — не те, что жгли, не те, что убивали, а те, что очищают, те, что дают надежду.
— Я мудак, — продолжил он, и в голосе его не было ни жалости к себе, ни желания оправдаться, только правда, которую он принял. — Я виноват в другом. И сам с этим жить буду. До конца своих дней нести этот крест. А ты... ты просто испугалась.
— Я люблю тебя, — повторила она, и в этом «люблю» было больше, чем в любых словах прощения, больше, чем в любых клятвах, больше, чем во всей их запутанной, трудной, выстраданной истории.
— Я знаю, — ответил он, и уголки его губ дрогнули в той самой улыбке, которую она так любила. — Я тебя люблю, малышка. — Сказал эти слова, которые когда-то уверял её, что она их никогда не услышит.
Они поцеловались снова, и дождь, казалось, стих окончательно, и небо над ними стало светлеть, разгоняя тьму, и лес затих, и весь мир замер, давая им эту минуту, этот миг, это мгновение, ради которого стоило выжить.
---
Они разошлись по машинам. Поехали назад — забрать Марка и Егора, которые остались ждать в стеклянном домике. Когда они подъехали, Егор и Марк уже стояли на крыльце, курили, смотрели на приближающиеся фары, и на их лицах, в их молчании читалось облегчение. Они поняли: Дима вернул её. Всё хорошо.
Доехали. Рита вылезла из машины Егора, на секунду замерла, глядя на ключи, оставленные в замке зажигания. Сделала шаг назад, оставив их там. Егор сам подошёл к машине, открыл дверцу, но она не дала ему сесть.
— Егор, — сказала она тихо, так, что он едва услышал сквозь шум дождя, который наконец превратился в тихую, успокаивающую морось. — Прости.