Выбрать главу

Он ничего не ответил. Даже не посмотрел на неё. Сел за руль и захлопнул дверцу так, что стекло едва не треснуло. В его глазах не было злости — было равнодушие. Такое же холодное и глухое, как этот дождь, который так долго лил, смывая всё на своём пути. Он никогда не питал к ней симпатии. Никогда не принимал её до конца. И сейчас, глядя на неё, он не видел ничего, кроме женщины, которая чуть не угробила его брата. Которая заставила Диму смотреть смерти в глаза три дня подряд. Которая принесла в их жизнь столько боли, что её хватило бы на десятерых. Она для него навсегда останется чужой.

Дима, стоявший рядом с Ритой, видел это. Видел, как Егор сжал челюсти, как побелели его костяшки на руле, как он отвернулся, чтобы не смотреть в их сторону. И ничего не сказал. Потому что понимал. Понимал всю эту ситуацию, понимал брата, понимал, что Егор не обязан её любить. Что он имеет право на свою злость, на своё равнодушие, на свою правду. Может быть, со временем что-то изменится. Может быть, Егор оттает, посмотрит на неё другими глазами, увидит ту, которую он, Дима, любит больше жизни. Но не сейчас. Не завтра. А может быть, никогда.

Марк подошёл к машине Егора, открыл дверцу, сел рядом. Взглянул на друга — на его каменное лицо, на сжатые губы, на руки, вцепившиеся в руль. И понял всё без слов.

— Поехали, — сказал Марк, и Егор кивнул.

Дима сел за руль, Рита рядом. Две пары фар разорвали темноту, освещая дорогу, уходящую вперёд, к дому, к свету, к жизни, к тому новому началу, которое они так долго искали.

---

В посёлок въехали уже под утро. Небо на востоке начинало светлеть, разгоняя тьму, обещая новый день, новую жизнь, новую надежду. У дома Марка горел свет — Тая не спала, ждала, вглядываясь в темноту из окна, кусая губы, чтобы не расплакаться, чтобы не накликать беду.

Машина остановилась у ворот. Марк вышел первым, и Тая выбежала ему навстречу, бросилась в его объятия, вцепилась в него так, будто он мог исчезнуть, раствориться, уйти снова.

— Живой? — прошептала она ему в плечо, и голос её дрожал, срывался, ломался на каждом звуке. — Привезли Диму, Марк?

— Привезли, маленькая, — ответил он, целуя её в макушку, в лоб, в виски, чувствуя её слёзы, чувствуя, как она дрожит, как бьётся её сердце. — Всё кончилось. Всё нормально. Всё будет нормально.

Егор вышел из машины, не глядя на них, направился к крыльцу. Тая заметила, как он сжал ключи в кармане, как напряжены его плечи, как он не обернулся ни разу.

— Егор, — окликнула она, и он замер, но не обернулся. — Всё в порядке?

Он ничего не ответил. Только махнул рукой — не оборачиваясь, не замедляя шаг — и скрылся в доме, оставив за собой тишину и мокрые следы на крыльце.

Тая проводила его взглядом, потом перевела его на Марка, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять, что там, за этой тишиной, что случилось, что сломало Егора.

— Марк, что с Егором? — спросила она, и в голосе её звучала тревога.

Марк помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал тихо, чтобы только она слышала, но так, чтобы в его словах не было ни осуждения, ни жалости — только правда, которую она должна была знать:

— Маленькая... Егор... он как бы это сказать... давай без соплей скажу, как есть. Чтобы ты в курсе была и не влипла где-то. Он Риту недолюбливает. Не принимает.

Тая кивнула, и в этом кивке было понимание, и принятие, и та женская мудрость, которая сильнее любых слов. Она знала Егора, знала его преданность Диме, знала, как тяжело ему смотреть на то, через что прошёл брат. И не могла его за это винить.

— Ладно... — выдохнула она, прижимаясь к Марку. — Пройдёт. Не сейчас, так потом.

Марк обнял её крепче, чувствуя, как она постепенно успокаивается, как её дыхание выравнивается, как страх, державший её все эти дни, наконец отпускает

— Пойдём в дом, — сказал он.

---

Дима и Рита сразу как въехали в посёлок, свернули к своему дому, минуя дом Марка. Ему не нужно было останавливаться, не нужно было говорить — братья поняли всё без слов. Марк кивнул ему в окно, и Дима кивнул в ответ. Потом.

Они остановились у своего крыльца, и на мгновение замерли, глядя на дом, который так давно не переступали вместе. Дом стоял тёмный, тихий, но в этой тишине не было пустоты — было ожидание. Было обещание. Было то самое новое начало, о котором они говорили под дождём.

— Пойдём домой, — сказал Дима, и это слово — «домой» — прозвучало так, будто они никогда не уходили, будто ничего не случилось, будто всё, что было, — просто страшный сон, который наконец закончился, рассыпался пеплом, ушёл в небытие.