Выбрать главу

Рита взяла его за руку, сжала так, что, казалось, кости треснут, и они пошли — к своему дому, к своей жизни, к своему новому началу.

Когда они подошли к крыльцу, Рита остановилась, заглянула ему в глаза, и в этом взгляде было всё — и надежда, и страх, и любовь, и тот самый чистый лист, о котором он говорил.

— Завтра? — спросила она.

— Завтра, — ответил он. — Всё завтра.

Дверь открылась, впуская их в тишину, в тепло, в тот самый дом, который они когда-то построили для счастья и который теперь предстояло строить заново — с нуля, с чистого листа, с того самого момента, который они вымолили у судьбы.

За окном светало. Новый день начинался.

И он был их.

Глава 24. НОВЫЙ ЛИСТ

К вечеру небо над посёлком окончательно прояснилось. Дождь, который лил последние дни, ушёл куда-то на север, оставив после себя мокрые крыши, блестящие лужи и тот особенный, прозрачный воздух, который бывает только осенью, когда всё, наконец, успокаивается. В доме Димы и Риты горел свет, из приоткрытого окна тянуло кофе и тем самым спокойствием, которое казалось невозможным ещё сутки назад. Где-то в глубине дома тикали часы — размеренно, неторопливо, будто они тоже выдохнули после всего и теперь просто наблюдали за тем, как жизнь потихоньку возвращается в свою колею.

Они не спали почти весь день. Сидели на кухне, пили чай, смотрели друг на друга и никак не могли наговориться. Рита рассказывала про эти три дня — про тишину, в которую она провалилась после того, как он ушёл, про пустоту, которая жрала её изнутри, про то, как её разрывало от осознания того, что она натворила. Дима слушал, гладил её по руке, иногда сжимал пальцы, когда она начинала плакать, и молчал. Он не говорил ей о том, что было с ним. Не нужно было. Она и так знала.

Дима сидел напротив неё, держал её ладонь в своей и смотрел, как она говорит, как её губы двигаются, как слёзы блестят на ресницах, и не мог поверить, что это происходит наяву. Что она здесь. Что он здесь. Что они оба живы. Всего несколько часов назад он держал в руке револьвер, крутил барабан, и мир сузился до одной пули, до одного щелчка, до одной мысли — что он её больше никогда не увидит. А сейчас она сидит напротив, тёплая, живая, говорит, плачет, смеётся, и от этого внутри всё переворачивается, сжимается, разжимается, снова бьётся, как бешеное.

«Блядь, как же я близко был. Ещё секунда — и всё. И никогда бы не услышал её голоса, не увидел бы этих глаз, не почувствовал бы, как она дышит. А она бы осталась одна. С этой виной. С этой болью. Идиот. Какой же я идиот. Думал, что выход — это пуля. А выход — это просто повернуться и идти к ней. Даже если не веришь. Даже если кажется, что уже ничего не вернуть. Просто идти. И она бы ждала. Она ждала. Все эти дни, все эти минуты, каждый щелчок этого чёртового барабана — она ждала. И дождалась».

Он сжал её руку крепче, и она, не прерывая рассказа, ответила тем же. Их пальцы переплелись, и Дима почувствовал, как от этого простого движения по телу разливается тепло, которое он думал, что потерял навсегда.

Рита говорила, не останавливаясь, потому что боялась замолчать. Боялась, что если замолчит, то начнёт думать, а если начнёт думать — то представит, что было бы, если бы она не успела. Если бы Егор не ворвался тогда в дом, если бы она не выскочила следом, если бы он не догнал её на этой проклятой дороге. Он крутил барабан три дня. Три дня. Каждый раз подносил к виску и ждал. А она сидела в темноте и ненавидела его. Ненавидела за то, что не пришёл в больницу, за слова, которые он когда-то сказал, за этот шрам, за всё, что было не так. А он... он просто любил. Всегда. Даже когда она кричала, что ненавидит. Даже когда выгоняла. Даже когда он уже держал палец на курке, он любил. Иначе зачем бы он тогда остановился, когда она закричала? Зачем бы выбежал следом? Зачем бы догнал?

«Господи, как же я могла быть такой дурой. Как я могла не видеть, что он умирает? Как могла не чувствовать, что каждое моё слово — это пуля, и она попадает прямо в него? Он ждал меня. Три дня ждал, когда я приду. А я сидела и ненавидела. Ненавидела за то, что он не пришёл в больницу, когда я сама не позвала его ни разу. Ненавидела за слова, которые он сказал в гневе, когда сама врала ему каждый день. Ненавидела за шрам, который сама себе сделала своей глупостью. А он... он просто любил. И ждал. И дождался. Как же я люблю тебя, Дима. Как же я тебя люблю».

Она посмотрела на него, и он, будто услышав её мысли, улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось, той самой, которую она помнила с их первых дней. И она улыбнулась в ответ, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, но теперь это были другие слёзы — очищающие, отпускающие, дающие надежду.