Тая говорила, рассказывала про детей, про то, как Лиза спрашивала, когда можно будет увидеть маму, про то, как переживала эти дни, как рисовала для Риты рисунки и прятала их под подушку, чтобы потом отдать. Марк молчал, пил кофе, поглядывал то на Диму, то на Таю, и в его взгляде, в том, как он сжимал её руку, чувствовалась та самая тихая, надёжная любовь, которая держится на расстоянии, но никогда не отпускает.
Егор, когда речь заходила о ком-то другом, шутил, поддерживал диалог, был тем самым весёлым, позитивным Егором, которого все знали и любили. Он смеялся над Марком, подкалывал Таю, даже Диме вставил пару фраз, от которых тот снова рассмеялся. Но как только разговор касался Риты или всего, что с ней было связано, он замолкал, отворачивался, смотрел в окно, в темноту, и, казалось, не слушал. Не слушал, но и не уходил. Оставался. И это уже было больше, чем она могла надеяться.
Дима видел. Видел, как напряжены плечи Егора, как он не поворачивается в их сторону, когда Рита говорит, как его рука, лежащая на подлокотнике, сжата в кулак, как он замирает, когда слышит её голос. Видел, как Рита, сидящая рядом, тоже всё это чувствует, как она старается не смотреть на Егора, как делает вид, что увлечена разговором с Таей, но внутри неё всё сжимается от этой глухой, молчаливой стены, которая выросла между ними.
Дима мог бы заговорить. Мог бы сказать что-то, разрубить этот узел, заставить Егора посмотреть на Риту, принять её, хотя бы сделать вид. Но он не стал. Не имел права. Егор был его братом, его кровью, его опорой. Он имел право на свою правду, на свою злость, на своё неприятие. Может быть, когда-нибудь это изменится. Может быть, Егор увидит в Рите ту, которую он, Дима, любит больше жизни. Но не сейчас. Не сегодня. А может быть, никогда.
И если никогда — что ж, они будут жить с этим. Будут работать с тем, что есть. Будут собирать семью по кусочкам, по обломкам, по тем крупицам, которые остались после всего. Потому что семья — это не только те, кого ты любишь. Это ещё и те, кто имеет право не любить. И это тоже надо уметь принимать.
Они просидели недолго — может быть, час, может быть, чуть больше. Марк поднялся первым, потянул Таю за руку, сказал, что пора. Тая обняла Диму, потом Риту, поцеловала обоих в щёку, прошептала что-то тёплое, что никто не разобрал, но что заставило Риту снова улыбнуться сквозь слёзы, и вышла. Марк кивнул на прощание, ничего не сказав, но в его взгляде было всё — и поддержка, и понимание, и то, что он всегда будет рядом.
Егор встал последним. Подошёл к Диме, снова обнял, крепко, по-мужски, так, что тот почувствовал, как сильно брат переживал эти дни, как боялся потерять его, как сжималось его сердце, когда он видел этот револьвер в его руке. Потом развернулся и пошёл к двери. Сегодня впервые за долгое время Егор отправился к себе домой, а не к Марку, у которого он жил последнее время. И это был знак — не для кого-то, для себя. Что-то менялось. Медленно, но менялось.
— Егор! — окликнула его Рита, когда он уже взялся за ручку двери.
Он напрягся, остановился, но не повернулся. Стоял, глядя в закрытую дверь, и ждал.
— Спасибо тебе, — сказала она тихо, и в этом «спасибо» было всё — и благодарность за то, что он её привёз, и принятие его права не прощать, и надежда, что когда-нибудь он посмотрит на неё иначе, и уважение к тому, что он остался, что не ушёл, что сидел с ними весь этот час, хотя ему было тяжело.
Егор ничего не ответил. Только кивнул — коротко, резко, не оборачиваясь — и вышел. Дверь за ним закрылась тихо, без хлопка, без злости. Просто закрылась. И в этой тишине было больше, чем в любых словах, которые он мог бы сказать.
Дима обнял Риту, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит, как её тело всё ещё не может до конца поверить, что всё кончилось, что они вместе, что можно выдохнуть, что можно просто сидеть и никуда не бежать.
— Всё, — сказал он, уткнувшись носом в её волосы. — Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо.
— Я надеюсь, — прошептала она, прижимаясь к нему, ища в его тепле ту самую опору, которая держала её все эти дни, которая не дала ей упасть, когда всё рушилось. — Что однажды он меня примет. Что однажды он увидит, что я не враг. Что я... что я люблю тебя. И что этого достаточно.
— Примет или нет, — ответил Дима, глядя в окно, где за деревьями мелькнули фары уезжающей машины, — но мы будем жить. Вместе. Это главное. Всё остальное приложится.
Рита кивнула, сжала его руку, и они остались сидеть в тишине, слушая, как где-то за стеной тикают часы, как ветер шуршит листвой за окном, как наступает новый день — тот самый, который они встретят вместе, без оглядки на прошлое, без страха перед будущим, просто держась друг за друга.