Выбрать главу

За окном темнело, но в их доме горел свет. И этот свет был их.

---

Неделя прошла как один долгий, тягучий, выматывающий день.

Дима не спал почти каждую ночь. Не потому, что не хотел — боялся. Боялся, что проснётся, а её не будет. Что исчезнет, растворится, как тот туман над лесом в стеклянном домике. И каждое утро, когда она открывала глаза, он смотрел на неё, и внутри всё сжималось от мысли, что это могло не случиться. Что он мог потерять её навсегда. Что его рука могла дрогнуть иначе.

Рита чувствовала его взгляд, улыбалась, гладила по щеке, говорила: «Я здесь. Я никуда не ушла». И он выдыхал, как тогда, на лесной дороге, когда догнал её, когда подхватил на руки, когда понял, что успел.

Они почти не говорили о том, что будет дальше. Жили одним днём, одной минутой, одним дыханием. И только когда ночь сменялась утром, когда снова наступал новый день, Дима садился напротив неё и спрашивал одно и то же:

— Ты решила?

Рита молчала. Смотрела в окно, на посёлок, который стал ей домом, на небо, которое в тот день наконец-то очистилось от дождя. Она знала, что он готов принять любой её выбор. Знала, что ему всё равно, что он любит её со шрамом, без шрама, с памятью или без. Но она смотрела на свои фотографии, сделанные до аварии, и не узнавала себя. А потом вспоминала глаза Лизы, когда дочь впервые увидела её после аварии. Вспоминала этот испуг, этот крик, эти слова, которые резанули по сердцу острее любого ножа: «Ты не моя мама!».

И на шестой день, когда Дима снова спросил, она кивнула.

— Я хочу вернуть Лизу, — сказала она. — Она должна видеть меня и не бояться. Даже если шрам останется, я хочу знать, что сделала всё, чтобы его не было.

Дима кивнул, взял её за руку и сказал только:

— Тогда летим.

---

Они летели в Швейцарию через Москву.

В Шереметьево было шумно, многолюдно, пахло кофе, дорогим парфюмом и той особенной суетой, которая бывает только в аэропортах, где люди прощаются, встречаются, улетают и возвращаются. Рита держала Диму за руку, чувствуя, как он то сжимает её пальцы, то разжимает, будто проверяет, что она рядом, что не исчезла в толпе.

Они зарегистрировались на рейс, сдали багаж, прошли паспортный контроль. В зоне вылета, у огромного окна, за которым стояли самолёты, готовые уносить людей в разные концы мира, Дима вдруг остановился.

— Рита, — сказал он, и в его голосе, обычно ровном и спокойном, появилось что-то новое — то, что она слышала только в самые редкие, самые личные минуты. — Посмотри на меня.

Она повернулась, и её сердце пропустило удар. Он стоял перед ней, сжимая в руке маленькую бархатную коробочку, и в глазах его, таких серьёзных, таких глубоких, таких её, было столько всего, что она вдруг перестала дышать.

— Я не умею говорить красиво, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Я не умею делать романтично, как в кино. Я не обещаю, что будет легко. Я знаю, что будет тяжело, будет по-разному. Но я не хочу больше ни дня прожить без мысли, что ты — моя жена. Что ты — моя семья. Что у нас есть будущее. Вместе.

Он открыл коробочку, и в ней, на белом бархате, блеснуло кольцо. — Риточка, — сказал он, глядя ей в глаза. — Ты выйдешь за меня замуж?

Она не могла говорить. Слёзы текли по её щекам, по этому самому шраму, который она так ненавидела, и она не вытирала их, не пряталась, не стеснялась. Она смотрела на него — на своего Диму, который гнался за ней сквозь дождь, который ждал её десять дней, когда она была пустой куклой, который чуть не погиб из-за её ненависти, который стоял сейчас перед ней, сжимая в руке кольцо, и боялся, что она скажет «нет».

— Конечно, — прошептала она сквозь слёзы, и в этом «конечно» было столько любви, что, казалось, словам тесно в этом огромном, шумном аэропорту. — Конечно, да. Да, Дима. Да.

Он надел кольцо ей на палец, подхватил на руки, закружил, и люди вокруг, которые сначала смотрели на них с удивлением, вдруг начали улыбаться, хлопать, кричать «Горько!», как на настоящей свадьбе. Кто-то из проходящих мимо мужчин похлопал Диму по плечу, какая-то пожилая женщина вытирала слёзы, глядя на Риту, а маленькая девочка, которая ждала свой рейс рядом, захлопала в ладоши и закричала: «Дядя, а почему вы не целуетесь?».

Дима поставил Риту на землю, взял её лицо в ладони, посмотрел в глаза, и она увидела в них то, что видела только раз — в стеклянном домике, когда они были одни, когда звёзды светили сквозь прозрачную крышу.