Выбрать главу

— Хороший вискарь, пацаны. Двадцатилетний. По пятьсот баксов бутылка. Хотите?

Марк молчал. Смотрел тяжело, немигающе.

Дима выдержал этот взгляд секунд десять. Потом заёрзал, засуетился.

— Чего вы смотрите на меня, как бараны на новые ворота? — спросил он раздражённо. — Думаете, я тут умираю? Думаете, без бабы пропаду? Хер там, пацаны. Я в полном порядке. Я вообще, блядь, счастлив! Понимаете? СЧАСТЛИВ!

Егор переглянулся с Марком.

— Димон, она завтра улетает, — сказал Егор тихо. — В девять утра. Из Пулково. Ты знаешь?

Дима замер. На секунду. Всего на секунду. Но в эту секунду Марк увидел всё. Как дёрнулось лицо. Как побелели костяшки на пальцах, сжимающих бутылку. Как кадык дернулся судорожно.

А потом маска вернулась. Даже лучше прежнего.

— Знаю, — сказал Дима и широко, довольно улыбнулся. — И чо? Мне-то какое дело? Пусть валит. Валит на все четыре стороны. Хоть в Швейцарию, хоть в жопу мира. Мне похую.

Он вскочил. Начал ходить по кабинке — нервно, дёргано, жестикулируя.

— Вы вообще понимаете, что произошло? — голос его повышался с каждым словом. — Я СВОБОДЕН! Наконец-то, блядь, свободен! От этой... от всей этой хуйни! От лжи, от масок, от этой грёбаной двойной жизни! Вы представляете, каково это — жить с человеком и не знать, кто он на самом деле? Где она настоящая? Где, блядь, правда?

Он остановился, уперся руками в стол, навис над Марком.

— А я знаю где! НИГДЕ! Потому что нет её! Нет никакой настоящей! Есть набор картинок — для стрип-клуба, для трассы, для меня, для всех! Она врала мне в глаза, пацаны! Каждый день! Каждую гребаную минуту! А я... я, как последний лох, верил!

Он выпрямился, заходил снова.

— И теперь она улетает! И это ЛУЧШЕЕ, что могло случиться! Потому что я больше никогда не увижу эту рожу! Никогда не услышу этот голос! Никогда не вспомню, как она пахнет! ВЫЧЕРКНУ! ЗАБУДУ! КАК СТРАШНЫЙ СОН!

Егор попытался вставить слово:

— Димон, может, не надо так...

— НЕТ, НАДО! — заорал Дима. — Надо, блядь! Я имею право орать! Я имею право радоваться! Я, сука, месяц гонялся за этим призраком, а оказалось, что это просто... просто шлюха, которая умеет крутить руль и крутить задом! И я чуть не убил её из-за этого! ЧУТЬ НЕ УБИЛ, ПОНЯТНО?!

Он схватил бутылку, хлебнул прямо из горла. Виски потек по подбородку, по рубашке, но он не замечал.

— И вы знаете, что самое смешное? — продолжал он, уже почти срываясь на визг. — Я РАД, что она уезжает! Слышите? РАД! Потому что теперь я могу жить дальше! Без этой головной боли! Без этой лжи! Без этой... без этой...

Он запнулся. На секунду лицо его исказилось — боль, настоящая, живая, страшная. И так же быстро исчезла, сменилась новой волной агрессии.

— БЕЗ ЭТОЙ СУКИ, КОТОРАЯ СЛОМАЛА МНЕ ЖИЗНЬ! — заорал он так, что в баре, кажется, вырубился звук. — Пусть валит! Пусть катится к своим швейцарским врачам! Пусть лечит свое обгоревшее лицо! Пусть ищет нового лоха, который поведется на её глаза и сиськи! А МЕНЯ В ЭТОЙ ИГРЕ БОЛЬШЕ НЕТ!

Он рухнул обратно на диван. Тяжело дыша. Глаза горели бешенством. Руки дрожали.

Марк молчал. Егор смотрел в пол.

— Ну чо молчите? — выдохнул Дима. — Скажите что-нибудь. Скажите, что я прав. Скажите, что она того не стоила.

Марк поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

— А ты сам-то в это веришь? — спросил он тихо.

Дима дернулся, как от удара.

— ЧТО?

— В то, что ты сейчас несёшь. Ты сам-то веришь, что рад? Что тебе похую? Что ты счастлив, блядь?

Дима открыл рот, чтобы ответить. И закрыл. Открыл снова.

— Я... — голос его дрогнул. — Я...

— Ты не рад, Димка, — сказал Марк жестко. — Ты злой. Ты обиженный. Ты униженный. Ты, блядь, в ярости. Но не рад. Радость выглядит по-другому.

Дима сжал кулаки.

— Ты же можешь меня понять, Марк! Ты был в моей шкуре! Ты знаешь, каково это — полюбить человека, а потом узнать, что всё, абсолютно всё было ложью!

— Знаю, — спокойно ответил Марк. — Я знаю, каково это — когда тебя предают. Я знаю, каково это — ненавидеть. И я знаю, каково это — терять. Но я никогда не врал себе, Димка. Я никогда не делал вид, что мне насрать, когда внутри все горит.

Дима смотрел на него. Дышал тяжело, рвано.

— Иди ты в жопу, Марк, — сказал он наконец. — Ты и твоя психология. Я знаю, что я чувствую. Я НЕНАВИЖУ ЕЁ! И ЭТО ЧУВСТВО МЕНЯ УСТРАИВАЕТ!

— Тогда чего ты орёшь? — спросил Егор тихо. — Если тебя все устраивает — чего ты так орёшь?

Дима замер. Посмотрел на Егора. Перевел взгляд на Марка. Потом на свои руки — они дрожали. Потом на бутылку — почти пустая.