— Я люблю тебя, — сказал он, и поцеловал её. И весь аэропорт, казалось, замер, и все эти люди, которые куда-то спешили, провожали, встречали, прощались, на секунду остановились, чтобы посмотреть на них, на эту женщину с кольцом на пальце и шрамом на щеке, и на этого мужчину, который держал её так, будто она была самым дорогим, что у него есть.
---
В Швейцарии шёл снег.
Они прилетели в Цюрих, сели в поезд, который вёз их к горам, к той самой клинике, где Рите должны были вернуть её лицо, её прежнюю себя. Дима смотрел в окно на белые вершины, на деревья, припорошенные снегом, на маленькие деревни, которые проплывали мимо, и думал о том, что всё это время он любил её не за лицо. Не за гладкую кожу, не за ту красоту, которая была на фотографиях до аварии. Он любил её за то, что она есть. За то, что она Рита. За то, что она осталась. За то, что она сказала «да».
Рита сидела рядом, держала его за руку, и иногда касалась пальцами кольца на безымянном пальце — проверяла, не сон ли это, не исчезнет ли, когда она проснётся. И каждый раз кольцо было на месте, и она выдыхала, и он чувствовал этот выдох, и улыбался.
Клиника встретила их тишиной, белыми стенами, запахом стерильности и той особенной, швейцарской аккуратностью, которая не оставляла места для хаоса. Врачи говорили с Ритой долго, смотрели, щупали, задавали вопросы, и Дима сидел в коридоре и ждал.
Потом был месяц операций, перевязок, ночей в больничной палате, где он спал на раскладном кресле, чтобы быть рядом, чтобы слышать её дыхание, чтобы знать, что она здесь, что всё хорошо. Рита плакала, когда снимали бинты, но не от боли — от облегчения. От того, что она видела своё лицо и не боялась. От того, что шрам, который был на её щеке, стал тоньше, бледнее, почти незаметным. И только на виске, у самой линии волос, остался маленький, сантиметра два, едва заметный рубец — след, напоминание о том, что было, о том, что она выжила, о том, что она смогла.
Всё это время Дима был рядом. Он держал её за руку, когда ей было больно, приносил кофе, когда она не могла уснуть, смешил её, когда она уставала. И иногда, когда она засыпала, он сидел рядом, смотрел на неё и не мог поверить, что всё это закончилось. Что она здесь. Что она с ним. Что в её волосах больше не нужно прятать шрам, потому что его почти не видно, а тот, что остался, — стал частью её, частью их истории, которую они будут рассказывать детям.
— Он почти не виден, — сказал врач, глядя на результат, и в его голосе звучало удовлетворение. — Со временем станет ещё светлее.
Рита смотрела в зеркало и улыбалась. Не той улыбкой, которой улыбалась на фотографиях до аварии, — другой. Той, которая родилась из боли, из любви, из надежды. И эта улыбка была красивее любой, что была раньше.
Дима подошёл, встал за её спиной, посмотрел в зеркало, на неё, на себя, на них.
— Нравится? — спросила она, и в её голосе была робость, которой не было раньше.
— Ты красивая, — ответил он, и это было правдой. — Всегда была красивой.
— Дима. Я хочу, чтобы Лиза была на свадьбе, — сказала она Диме, когда они собирали вещи в клинике. — Я хочу, чтобы она увидела меня такой. Чтобы не боялась. Чтобы знала, что её мама вернулась.
Дима посмотрел на неё, на её лицо, на котором больше не было того страшного рубца, на её глаза, которые больше не были пустыми, на её улыбку, которая стала такой же, как когда-то, и кивнул.
— Она будет, — сказал Дима. — Пусть наша свадьба и ты станут для неё сюрпризом. Пусть она увидит свою маму такой, какой запомнит на всю жизнь.
Рита улыбнулась, и в этой улыбке было столько надежды, что, казалось, даже стены клиники стали светлее, даже швейцарское небо за окном стало ярче, даже те маленькие, едва заметные шрамы на её виске перестали быть шрамами — стали просто частью её истории, которую она когда-нибудь расскажет дочери, когда та вырастет.
---
Они летели обратно через две недели после последней операции.
В самолёте, когда они набрали высоту, когда за иллюминатором остались белые швейцарские горы, а впереди был Петербург, дом, Лиза, новая жизнь, Рита взяла его за руку и сказала:
— Спасибо тебе.
— За что? — спросил он.
— За то, что ждал. За то, что не бросил. За то, что сказал те слова в аэропорту. За то, что сделал меня счастливой.
Дима посмотрел на неё, на кольцо, которое теперь всегда было на её пальце, на её глаза, которые больше не были пустыми, на её лицо, которое он помнил по кусочкам, по осколкам, по тем немногим дням, когда они были счастливы, и подумал, что жизнь — странная штука. Она ломает, калечит, заставляет плакать, но если повезёт — если очень повезёт — она даёт шанс. Шанс начать сначала. Шанс не повторять ошибок. Шанс быть счастливым.