— Ты меня тоже сделала счастливым, — ответил он. — Сама того не зная.
Она улыбнулась, прижалась к его плечу, закрыла глаза, и в салоне самолёта, где пахло кофе и чем-то незначительным, где стюардессы разносили обеды, где кто-то смотрел кино, а кто-то спал, они были просто парой, которая летит домой.
Дима помолчал, чувствуя её дыхание, её тепло, и вдруг понял, что есть ещё одно, что он должен сказать. Не потому, что хотел испортить этот момент, а потому, что врать ей больше не хотел. Никогда. Даже в мелочах.
— Рита, — позвал он, и она открыла глаза, подняла голову, посмотрела на него вопросительно, вглядываясь в его лицо, в глаза, в ту серьёзность, которая вдруг появилась на его лице. — Мне нужно с тобой поговорить. О важном.
Она насторожилась, но не испугалась — просто смотрела внимательно, изучающе, готовая слушать. В её взгляде не было ни страха, ни подозрения, только та самая тихая уверенность, которая появилась в ней за последние недели — уверенность в том, что они справятся с чем угодно, если будут вместе.
— Я слушаю, — сказала она.
Дима взял её руку в свою, сжал, как делал всегда, когда нужно было сказать что-то важное. Посмотрел в окно на проплывающие облака, потом снова на неё.
— Я хочу поговорить с тобой о Егоре, — сказал он, и в его голосе, обычно ровном и спокойном, появилась та самая уязвимость, которую он редко кому показывал. — Ты видела, какой он сейчас. Злой, замкнутый, отстранённый. Но это не настоящий он. Настоящий Егор... он был другим. До всего этого. До истории с Марком, до того, как всё пошло по пизде... Извини...
Он замолчал, собираясь с мыслями, и она не торопила, не перебивала, просто ждала.
— Он был самым весёлым из нас, — продолжил Дима, и в его голосе появилась та самая горечь, которая бывает, когда вспоминаешь то, что потерял безвозвратно. — Самым открытым. Он умел смешить так, что мы с Марком за животы хватались. Он и минуты не мог прожить без шуток, что б не постебатся над нами. Он умел дружить так, что все вокруг хотели быть рядом. Марк всегда был самым неуравновешенным, агрессивным, психованным. Я... я был их голосом совести. А потом всё это случилось. С начала Тая с Марком, теперь мы и Алиса Егора. И его это сломало. Мы хотя бы нашли своё счастье. А он... он остался один.
Он помолчал, чувствуя, как она сжимает его руку в ответ.
— Я не прошу тебя любить его, Риточка, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я не прошу тебя делать вид, что всё хорошо. Но я прошу тебя об одном.
Она ждала, чувствуя, что сейчас он скажет что-то очень важное, что-то, что определит их будущее так же, как те слова в аэропорту.
— Пожалуйста, — сказал Дима, и его голос стал тише, почти шёпотом, — никогда не проси меня выбирать. Никогда не ставь меня перед выбором — они или ты. Потому что я не смогу. Потому что мой выбор тебе не понравится. Он не понравится никому. И он меня убьёт. Потому что вы все — моя семья. Вы все — моё сердце. И если я потеряю кого-то из вас... я не переживу этого.
Он замолчал, давая словам осесть, и Рита чувствовала, как каждое из них врезается в неё, оставляя след.
— Я не могу сделать этот выбор, — продолжил он, и в его голосе появилась та самая жёсткость, которая всегда была в нём, когда дело касалось правды. — И если когда-нибудь ты заставишь меня выбирать... ты проиграешь. Не потому, что я не люблю тебя. Или люблю меньше, чем их. Ты — моя жизнь. Проиграешь потому, что я не могу бросить их. Проиграешь уже только по тому, что осмелишься поставить меня перед выбором. Они — моя семья. Марк, Егор, Тая. И никогда не ревнуй к Тае. Я уже говорил. Она мне сестра. Не ревнуй к её объятиям, она вот такая, какая есть. Она такая же сирота, как и ты, как и каждый из нас. Я с ней познакомился, когда она была еще девчонкой. Я никогда не питал к ней чувств, как к женщине. Я её уважаю, люблю, дорожу ей, особенно после того, как Марк протащил её через этот ад. Удивляюсь, как она вообще после этого захотела остаться с ним. Рита... ты для меня одна из них. Моё сердце. И если я потеряю кого-то из вас... Прости... Я должен был это сказать. Егор... Я думаю время поможет. Он оттает.
Он смотрел на неё в упор, не отводя глаз, и в этом взгляде не было ни капли сомнения, ни капли желания смягчить правду. Только то, что он чувствовал. Только то, что должен был сказать.
Рита смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы — не от боли, не от обиды, а от того, что он открылся ей так, как не открывался, наверное, никому. Она видела, как тяжело ему говорить эти слова, как он сжимает её руку, как напряжены его плечи, как он боится, что она не поймёт, что она обидится, что она не примет эту правду. Но она принимала. Потому что любила его. Потому что понимала.