— Димочка, — сказала она тихо, и её голос был таким же твёрдым, как тогда, когда она кричала ему «ненавижу», но теперь в нём было совсем другое. — Я бы никогда, слышишь, никогда не сделала так. Не заставила бы тебя выбирать. Я знаю, что они — твоя семья. Такая же, как я. И я не имею права просить тебя отказаться от Егора. Никогда не имела.
Он выдохнул, и она почувствовала, как напряжение, державшее его, наконец отпускает.
— Я буду стараться, — продолжала она. — Я буду пробовать. Может, не сразу, может, не завтра, может, не через месяц. Но я не оставлю его. Не оставлю вас. Мы найдём способ. Я сделаю всё, чтобы он понял, что я не враг. Что я не отнимаю у него брата, что я не причиню тебе боли. Что я... что я тоже хочу, чтобы он был рядом.
Дима посмотрел на неё, и в его глазах было столько благодарности, что она поняла — это был самый правильный ответ из всех, что она могла дать.
— Спасибо, — сказал он, и в этом коротком слове было больше, чем в любых длинных речах.
— Не за что, — ответила она, улыбнувшись сквозь слёзы. — Я люблю тебя. А значит, я люблю и тех, кого любишь ты. Даже если они пока не готовы принять меня.
Он притянул её к себе, поцеловал в макушку, и они сидели так, глядя в иллюминатор на проплывающие облака, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Потому что они понимали друг друга. Потому что они договорились. Потому что впереди была жизнь, которую они будут строить вместе — с её упрямством, с его болью, с её надеждой, с его верностью, с её желанием быть принятой и с его невозможностью выбирать.
За окном таяли облака, и самолёт летел вперёд, туда, где начиналась новая глава. Глава, в которой они будут учиться быть семьёй — все вместе.
Глава 25. НАЧАЛО
День свадьбы выдался ясным, морозным, таким, какой в Петербурге случается раз в десять лет — не сырая промозглая хмарь, от которой кости ломит, а сухой, искрящийся снег, хрустящий под ногами, как только что выпеченный хлеб, и солнце, которое, казалось, специально выбрало этот день, чтобы заглянуть в окна дома Димы и Риты, чтобы растопить последние следы той чёрной полосы, которая тянулась так долго, что все уже забыли, каково это — просто радоваться. Снег выпал накануне и теперь лежал пушистыми шапками на крышах, на ветках деревьев, на заборе, на той самой дороге, по которой он гнался за ней сквозь дождь, не веря, что успеет, не веря, что она ждёт, не веря, что у них вообще может быть будущее. Казалось, сам город замер в ожидании, принарядился, причесался, накинул белоснежную шубу и теперь смотрит на них из каждого окна, из каждого фонаря, из каждой снежинки, кружащейся в морозном воздухе, — смотрит и улыбается, потому что даже Петербург, этот вечно хмурый, вечно дождливый, вечно грустный город, сегодня позволил себе поверить в чудо.
Они не стали ждать лета. После возвращения из Швейцарии, когда Рита впервые посмотрела в зеркало и увидела не ту женщину со страшным шрамом, а себя — прежнюю, но уже другую, прошедшую через ад и вышедшую из него живой, она сказала: «Я не хочу ждать. Я хочу быть твоей женой. Сейчас. Пока снег не растаял. Это важно — не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня». И Дима, который никогда не умел ей отказывать, даже когда она была не права, сказал: «Значит, на Рождество». Тая, которая взяла на себя всё, что можно было взять, уложилась в две недели. Две недели телефонных разговоров, споров с флористами, которые уверяли, что живые пионы в январе — это бред сумасшедшей, выяснений, где взять именно тот оттенок белого, который Рита видела в своём сне, и бесконечного, счастливого женского щебета, который заполнил их дом, их жизнь, их будущее, который стал тем самым фоном, на котором медленно, но верно проступала новая, чистая, ещё не исписанная страница.
---
В доме Марка с утра царила та особенная, предпраздничная суета, которая бывает только перед самым главным событием в жизни — когда всё должно быть идеально, когда каждая мелочь имеет значение, когда даже воздух, кажется, пахнет по-другому: хвоей, мандаринами, и тем самым, неуловимым, что называется счастьем. Тая носилась по комнатам, проверяя, всё ли готово, поправляя банты на платьях, собирая детей, которые, кажется, специально решили, что сегодня можно шалить больше обычного, что сегодня всё позволено, потому что сегодня — особенный день. Тимофей был как никогда серьёзный и сосредоточенный, как маленький взрослый, важно ходил за Таей, помогая нести букеты и проверяя, на месте ли бабочка, которую он так долго учился завязывать. Лиза, которой Тая не сказала, куда они собираются, была нарядная, в новом платье, которое Рита привезла из Швейцарии, с бантом в волосах, и только смотрела на всех большими, полными ожидания глазами, чувствуя, что сегодня случится что-то важное, что-то такое, что изменит всё.