Они остались вдвоём.
Егор медленно, очень медленно, словно каждое движение давалось ему через силу, подошёл к ней. Остановился в шаге. Смотрел сверху вниз, и всё внутри него кричало, рвалось, требовало, чтобы она встала, чтобы посмотрела на него, чтобы сказала, что всё это время ждала, что никуда не уезжала, что она всё ещё его, только его, всегда его.
— Ну... — начал он, и голос его, который он хотел сделать насмешливым, равнодушным, почти спокойным, предательски дрогнул, выдавая его с потрохами. — И что ты тут делаешь, Лисица? Чего припёрлась?
Он наклонился ближе, почти касаясь её лица своим, чувствуя, как его дыхание смешивается с её дыханием, как его пальцы сжимаются в кулаки, чтобы не сделать того, о чём он потом пожалеет, чтобы не протянуть руку, не коснуться, не упасть перед ней на колени и не взмолиться о прощении, которое он, кажется, не заслужил. Пытаясь изобразить на своём лице то, чего не чувствовал — ненависть, презрение, равнодушие, — он сам не заметил, как в его голосе вместо насмешки появилась та самая, давно забытая боль, которую он так старательно прятал.
— Успокойся, Зимин, — ответила она, и голос её был ледяным, спокойным, таким, каким говорят с чужими, незнакомыми людьми, с теми, кого не жаль, с теми, кто не имеет права на её слёзы. — Не к тебе уж точно. Меня Дима пригласил на свою свадьбу. И твою рожу мне меньше всего хотелось сегодня видеть.
Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Как надежда, которую он даже себе не позволял иметь, рассыпалась в прах, как стена, которую он строил все эти месяцы, рухнула от одного её слова, от одного этого взгляда — холодного, чужого, ненавидящего.
— Полегче, стерва, — прошипел он, наклоняясь ещё ближе, чувствуя, как его дыхание обжигает её кожу, как её запах — тот самый, который он помнил по сантиметрам, который снился ему каждую ночь, который он не мог забыть, как бы ни старался, — ударяет в голову, лишая остатков разума. — Пока я тебе не показал твоё место. А оно, знаешь где? Знаешь, блядь?
Он замолчал, давая словам осесть, и в тишине, которая повисла между ними, было столько всего, что невозможно было выдохнуть. Столько злости, столько боли, столько желания, чтобы она просто встала и ушла, чтобы не чувствовать, как мир рушится в который раз.
— На коленях с моим членом во рту, — закончил он, и в голосе его не было той победы, которую он хотел бы слышать, не было триумфа, не было насмешки, только боль, только отчаяние, только страх, что она уйдёт, как ушла тогда, а он снова ничего не сделает, снова не скажет, снова не удержит.
Алиса смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, таких спокойных, таких равнодушных, вдруг мелькнуло что-то, что он не смог прочитать — может быть, сожаление, может быть, обида, может быть, та же боль, которую он чувствовал сам. А потом она рассмеялась. Рассмеялась прямо ему в лицо, и в этом смехе было столько холодного, презрительного превосходства, что у него кровь застыла в жилах, а сердце, казалось, остановилось.
— Да кому ты нужен, идиот, — сказала она, и каждое её слово било, как пощёчина, от которой щека горит ещё долго, от которой не спрятаться, не закрыться, не сделать вид, что не больно. — Ты и твой член. У меня жених есть. Вот!
Она сунула ему руку прямо под нос, и на её безымянном пальце блеснуло кольцо. Дорогое. Красивое. Чужое. Бриллиант, который должен был говорить о любви, о верности, о будущем, которое у неё будет без него, без Егора, без той жизни, которую они могли бы прожить вместе.
Егор смотрел на это кольцо и не верил. Не мог поверить. Не хотел верить. В голове билась одна мысль, одно слово, один крик, который рвался наружу, разрывая всё, что было внутри.
— Чего? — спросил он тихо, и в этом тихом «чего» было больше, чем в любом крике, больше, чем в любых обвинениях, больше, чем во всей той злости, которую он копил все эти месяцы.
Он не заметил, как сорвался. Не заметил, как его голос перешёл в крик, в рык, в что-то звериное, что жило в нём все эти месяцы, что просыпалось по ночам, что не давало спать, что заставляло ненавидеть себя, её, весь этот мир, который забрал у него единственное, что имело значение.
— ЧЕГО, НАХУЙ? — заорал он, и голос его разнёсся по всей гостиной, ударился о стены, вернулся эхом, которое, казалось, никогда не стихнет. — Повтори, что ты сказала, мелкая дрянь! Как ты смела?!