Выбрать главу

И в этот момент к нему подбежала Лиза, сразу как только вошла в дом.

— Дима! — закричала она, и её звонкий, счастливый голос разнёсся по всей гостиной, заставив всех обернуться, заставив улыбнуться даже тех, кто никогда не улыбался. Она прыгнула к нему на руки, и он подхватил её, прижал к себе, чувствуя, как от этого маленького, тёплого, доверчивого тела, которое бьётся где-то в районе его сердца, у него внутри всё переворачивается, растекаясь теплом, которое он думал, что потерял навсегда.

— Дима, ты жених? — спросила она шёпотом, глядя ему в глаза огромными, сияющими глазами, в которых отражались все огни этой комнаты, все надежды этого мира, всё её детское, чистое, безусловное счастье.

— Ага, малышка, — ответил он, и голос его дрогнул, но он не стал скрывать, не стал сдерживаться, потому что сегодня можно было всё.

— Ты женишься на моей маме Рите? — она прижалась к его щеке, и он чувствовал, как её маленькие пальчики вцепились в его пиджак, как она боится, что он скажет «нет», как она ждала этого дня так же долго, как и они.

— Ага, — не сдерживая улыбки, ответил он, и эта улыбка была самой счастливой в его жизни, самой светлой, самой настоящей.

— И ты теперь будешь моим папой? — Лиза чуть не закричала от восторга, и весь зал замер, ловя каждое её слово, каждую нотку этого детского, чистого, невероятного счастья. — Самым настоящим папой?

— Конечно, Лиза, — сказал Дима, и в его голосе не было шутки, не было той лёгкости, которая была минуту назад, только правда, только то, что он чувствовал. — Вот прямо сейчас и начни меня так называть.

— Папа... — прошептала Лиза, и в этом шепоте было столько доверия, столько надежды и любви. Она обняла его за шею, прижалась крепко-крепко, так, как обнимают только самого родного человека в жизни, и Дима почувствовал, как его собственные слёзы подступают к глазам — слёзы счастья, слёзы облегчения, слёзы той самой благодарности, которую нельзя высказать словами.

— А теперь, Лиза, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от переполнявшей его радости, — давай ждать маму.

Он посадил её на руку, и они стояли так, глядя на дверь, и весь зал замер вместе с ними, затаив дыхание, и даже снег за окном, казалось, перестал кружиться, чтобы не пропустить этот момент.

А потом дверь открылась.

Рита шла к нему по белой дорожке, которую Тая устлала лепестками роз, и время, казалось, остановилось, замерло, провалилось куда-то, где не было ни секунд, ни минут, ни часов — только она, только её шаги, только этот путь, который она проходила сейчас, чтобы стать его женой. На ней было платье, которое они выбирали вместе с Таей, — простое, без лишних деталей, из тяжёлого, струящегося шёлка, который при каждом её шаге переливался то белым, то серебристым, то нежно-розовым, как первый снег на закате. Волосы, собранные в низкий пучок, открывали тонкую шею и тот самый едва заметный шрам на виске, который теперь казался не недостатком, не напоминанием о боли, а знаком, отметиной, свидетельством того, через что они прошли, и того, что выдержали. В руках она держала букет белых пионов, таких же нежных, таких же живых, таких же чистых, как она сама в этот момент.

Дима смотрел на неё и не мог оторвать взгляд. В голове билась только одна мысль, одно слово, одно имя, которое стучало в такт бешено колотящемуся сердцу: «Она идёт. Она идёт ко мне. Она выбрала меня. После всего, что было, после всей боли, после всей ненависти, после всех слов, которые нельзя вернуть, — она выбрала меня. Идёт по этой белой дорожке, в этом платье, с этим букетом, и улыбается. Мне. Только мне. Боже, какая же она красивая. Я знал это всегда, знал, даже когда она была в бинтах, даже когда смотрела в стену пустыми глазами, даже когда кричала, что ненавидит. Но сейчас... сейчас она такая, какой я запомнил её в первый раз. Только лучше. Сильнее. Настоящее. Моя. Теперь моя навсегда».

Рита шла и смотрела на них. На Диму, который держал на руках её дочь. На Лизу, которая, затаив дыхание, смотрела на неё, не веря своим глазам, не веря, что это происходит наяву, не веря, что её мама — самая красивая женщина на свете. На всех этих людей, которые стали ей семьёй, которые приняли её, которые простили, которые ждали этого дня. И внутри неё всё пело, всё плакало, всё смеялось одновременно.

«Он стоит там, у этого алтаря и ждёт меня. Мой Дима. Тот, кто ждал меня, когда я была не в этом мире. Тот, кто гнался за мной сквозь дождь. Тот, кто сказал мне те слова в аэропорту. Тот, ради кого я вернулась. Ради кого захотела жить. Ради кого захотела быть красивой. Я помню его лицо, когда он смотрел на меня в стеклянном домике. Я помню его глаза, когда он крутил барабан. Я помню его руки, когда он держал меня на лесной дороге. И сейчас он смотрит на меня так же. Так же, как тогда. Как будто я — единственное, что имеет значение. А Лиза... Лиза называет его папой. Моя дочь называет его папой. И он ей не чужой. Он её. Наш. Мы — семья. Наконец-то семья».