— Я ору, — сказал он медленно, — потому что имею право. Я имею право орать. Я имею право ненавидеть. Я имею право... имею право...
Он замолчал. Потому что понял — прав у него нет. Ни на что нет. Ни на ненависть, ни на любовь, ни на радость, ни на боль. Все смешалось в одно месиво, и из этого месива уже не выбраться.
— Ладно, — сказал он устало. — Валите отсюда. Оба. Я сам разберусь.
Марк встал. Подошел к нему вплотную.
— Слушай сюда, — сказал он тихо, но так, что у Егора мурашки по коже пошли. — Она улетает через девять часов. Ты можешь сейчас сидеть здесь, пить это пойло и делать вид, что ты крутой. А можешь поехать и посмотреть ей в глаза. Не прощать. Не мириться. Просто посмотреть. И решить для себя — что там, в этой ненависти, осталось.
Дима молчал.
— А если не поедешь — ты будешь жалеть об этом всю жизнь. Я тебя знаю. Ты будешь просыпаться по ночам и думать: «А что бы я ей сказал? А что бы она ответила?» И это сожрет тебя. Быстрее, чем виски. Быстрее, чем эти шлюхи. Быстрее, чем все, блядь.
Марк развернулся и пошел к выходу.
— Пошли, Егор.
Егор замялся. Посмотрел на Диму, на Марка, снова на Диму.
— Димон...
— Иди, — сказал Дима, не глядя на него. — Иди.
Егор выдохнул и пошел за Марком.
Марк остановился. Обернулся. Посмотрел на Диму — одинокого, сгорбившегося, с бутылкой в руке, на фоне красных бархатных диванов и двух пустых бокалов.
— Решай, Димка, — сказал он громко. — Время пошло.
Дима остался один.
Сидел, смотрел на пустую бутылку, на окурки в пепельнице, на свои дрожащие руки. В голове — каша. В груди — пожар. На душе — черт знает что.
Он ненавидел её. НЕНАВИДЕЛ. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый вдох.
Но когда он закрывал глаза, он видел только одно: как она танцевала в той дурацкой маске. Как смеялась. Как смотрела на него тогда, в лесу. Как улыбалась во сне.
И от этой картинки ненависть становилась... другой. Тихой. Бессильной.
Дима смотрел им вслед.
Марк уже почти дошел до выхода — широкая спина, уверенная походка, никаких сомнений, никаких оглядок. Егор чуть отстал, на ходу доставая сигареты, и на секунду его фигура замерла в проеме, подсвеченная неоновой вывеской. У выхода они притормозили разговаривая с охранником.
В баре играла тихая, ненавязчивая музыка — какой-то старый блюз, тягучий, как патока, совершенно неуместный здесь, в этом царстве красного бархата и дешёвых страстей. Девицы у стойки хохотали над шуткой бармена, запрокидывая головы и демонстрируя идеальные зубы — результат дорогой стоматологии и полного отсутствия мозгов.
Обычная ночь. Обычный бар. Обычные люди, решающие обычные проблемы.
Дима сидел, смотрел на пустую бутылку и чувствовал, как внутри разрастается что-то холодное, липкое, тяжёлое — не то пустота, не то тошнота, не то предчувствие, от которого сводило зубы.
Он победил. Он остался. Он доказал себе, что может без неё.
Тогда почему так хреново, почему внутри, под ребрами, саднит и ноет, будто туда засунули раскаленный штырь и забыли вытащить?
Он потянулся за новой бутылкой — там, на столике, стояла нетронутая, дорогая, запечатанная, с золотым тиснением на этикетке. Пальцы уже сомкнулись на прохладном стекле...
И в этот момент зазвонил телефон.
Дима глянул на экран. Незнакомый номер. Длинный, какой-то подозрительный, с кодом, который он не узнал. Сбросил, даже не задумавшись.
Телефон зазвонил снова. Тот же номер. Упорно, настырно, как будто кто-то очень хотел до него достучаться.
Дима нажал на ответ, поднес трубку к уху.
— Алло.
— Господин Гордеев? — голос в трубке был женским, но не тем уверенным и спокойным голосом, каким обычно говорят администраторы или секретари. Этот голос дрожал, срывался, задыхался — так говорят люди, которые только что столкнулись с чем-то страшным и ещё не успели это переварить. — Это из больницы, из ожогового центра. У нас... у нас чрезвычайное происшествие.
Дима выпрямился. Выпрямился так резко, что позвоночник хрустнул. Сердце, которое еще секунду назад колотилось где-то в районе горла, вдруг провалилось вниз, в живот, и замерло там ледяным комком.
— Что случилось? — спросил он. Голос был ровным, спокойным, почти равнодушным. Так говорят оперативники на месте преступления. Так говорят люди, которые привыкли контролировать эмоции, потому что иначе — смерть.
— Рита Соколова... — женщина всхлипнула, запнулась, задышала часто-часто, пытаясь справиться с собой. — Её нет. Она пропала. Исчезла из палаты.