Рита эти две недели, пока Дима был занят делами, она обустраивала ту самую комнату — ту, где она разбила зеркало, где увидела себя в первый раз после всего, где сломалась и где начала собирать себя заново. Она держала её на замке, каждый раз загадочно улыбаясь, когда Дима спрашивал, что там, и говорила: «Сюрприз. Увидишь в нашу первую ночь».
И вот сейчас она остановилась перед этой дверью, достала ключ, и он щёлкнул в замке с тем самым звуком, который когда-то прозвучал как выстрел. Только теперь это был не выстрел — это было начало.
Дима вошёл и замер.
Комната, которая когда-то была пустой, голой, с осколками на полу и страхом на стенах, теперь стала другой. На месте разбитого зеркала висело новое — такое же огромное, во всю стену. На полу лежал белый ковёр — самый пушистый, какой она смогла найти, такой мягкий, что ноги утопали в нём по щиколотку. Везде горели свечи — высокие, тонкие, белые, их огоньки мерцали, отражаясь в зеркале, создавая иллюзию бесконечного пространства, в котором не было ничего, кроме них двоих.
— Это ты... — начал Дима, и голос его дрогнул.
— Это мы, — поправила она, подходя ближе. — Наше новое начало.
Он повернулся к ней, взял её лицо в ладони, посмотрел в глаза — в эти глаза, которые когда-то были пустыми, а теперь сияли таким светом, что у него дух захватывало.
— Я люблю тебя, — сказал он, и в этих словах было больше, чем в любых клятвах, больше, чем в любых обещаниях. — Я так тебя люблю, что иногда самому страшно.
— Не бойся, — прошептала она, касаясь его губ своими. — Я никуда не уйду.
Он поцеловал её. Не жадно, не отчаянно — нежно, медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смог сказать словами. Она отвечала, и в этом поцелуе не было спешки, потому что у них была вся ночь. Вся жизнь.
Он раздевал её медленно, с благоговением, как самое дорогое, что у него есть — что, в общем-то, было правдой. Платье упало на пушистый белый ковёр, и она стояла перед ним в свете свечей, прекрасная, как никогда. Он провёл пальцами по её плечам, по ключицам, по шраму на виске — тому самому, который теперь казался не шрамом, а отметиной, знаком того, что она выжила, что она вернулась, что она с ним.
— Ты самая красивая женщина на свете, — сказал он, и это была не лесть — это была правда.
Она улыбнулась, взяла его за руку и повела на ковёр, мягкий, тёплый, пахнущий хвоей и чем-то ещё — может быть, счастьем. Они опустились на него вместе, и время перестало существовать.
Он любил её долго, нежно, почти благоговейно, и каждое его прикосновение говорило о том, что она — его жизнь, его дыхание, его всё. Она отвечала, вплетая пальцы в его волосы, шепча его имя, и в этом шёпоте было больше страсти, чем в любом крике.
— Димочка, — шептала она, и он чувствовал, как её тело откликается на каждое его движение, как она дрожит, как она сжимает его в объятиях, как будто боится, что он исчезнет.
— Я здесь, — отвечал он. — Я никуда не уйду. Никогда.
Он вошёл в неё медленно, чувствуя, как она принимает его, как её тело становится одним целым с его телом, как они дышат в унисон, как бьются их сердца в одном ритме. Она выгнулась, застонала, и этот стон был самым прекрасным звуком, который он когда-либо слышал.
Они двигались вместе, и каждое движение было наполнено любовью, которая была сильнее всего, что они пережили. Не было спешки, не было дикой страсти, которая была в их первую ночь — была нежность. Было признание. Было обещание, которое не нуждалось в словах.
— Я люблю тебя, — шептал он ей в губы, и она отвечала тем же, и эти слова становились молитвой, заклинанием, клятвой.
Она кончила первой, тихо, почти беззвучно, только её тело захлестнула волна мурашек, дрожи, оно выгнулось от волны экстаза, и она замерла на секунду, а потом обмякла в его руках, прижимаясь к нему, как будто хотела стать частью его. Он не останавливался, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как её тело содрогается в сладких судорогах, и это было так прекрасно, что у него перехватило дыхание.
Он кончил следом, входя в неё до конца, чувствуя, как горячая волна накрывает их обоих, как они становятся одним целым — не только телами, но и душами. Он рухнул на неё, тяжело дыша, и она обняла его, прижала к себе, и они лежали так, слушая, как бьются их сердца — два сердца, которые когда-то почти перестали биться, а теперь стучали в унисон, громко, ровно, уверенно.
— А завтра, малышка, я тебя съем! — прошептал Дима и засмеялся.
— И... Рита... больше никаких гонок, никаких машин, никакой скорости. — став вдруг серьёзным, Дима обозначил то, что теперь было под запретом. Рита в ответ лишь послушно кивнула и прижалась к нему ещё сильнее.