За окном падал снег, и в комнате горели свечи, и это был самый правильный свет в их жизни.
---
Они лежали на белом пушистом ковре, в свете свечей, и тишина была такой густой, что казалось — можно раствориться в ней, забыть обо всём, что было, и просто быть. Быть здесь. Быть вместе. Быть наконец-то счастливыми. Дима чувствовал, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, уверенно — и в этом ритме было столько жизни, что у него самого перехватывало дыхание.
Он приподнялся на локте, посмотрел на неё — растрёпанную, счастливую, с влажными от слёз глазами, с этой улыбкой, которая делала её самой красивой женщиной на свете, — и вдруг улыбнулся той улыбкой, которая бывает, когда знаешь то, чего она ещё не знает.
— У меня для тебя сюрприз, — сказал он, и в голосе его появилась та самая загадочная нотка, которая заставила её сесть и посмотреть на него с любопытством.
— У меня тоже, — ответила она, и глаза её блеснули в свете свечей.
Они переглянулись, и в этом взгляде было столько всего — и предвкушение, и страх, и надежда, и любовь, которая была сильнее любых сюрпризов.
— Тогда давай по очереди, — сказал Дима, вставая и протягивая ей руку. — Я первый.
Она кивнула, и они разошлись по разным комнатам — он в свой кабинет, она в спальню, где хранила свой секрет.
Когда они вернулись, ковёр уже остыл, но они снова сели на него, лицом к лицу, как два ребёнка, которые готовы открыть друг другу самые важные тайны. Дима достал из-за спины папку с тиснёным золотом гербом, и Рита, глядя на эту папку, вдруг почувствовала, как сердце пропустило удар.
— Я первый, — повторил он и протянул ей папку.
Рита взяла её дрожащими руками, открыла, и мир вокруг перестал существовать. Внутри лежало свидетельство о рождении. Новое. С фамилией, которую она теперь носила сама. Имя, которое она знала. И отчество, которое заставило её сердце остановиться.
Гордеева Елизавета Дмитриевна.
Она смотрела на эти буквы и не могла оторвать взгляд. Он сделал это. В те две недели, пока они готовились к свадьбе, пока она выбирала платье, а Тая спорила с флористами, пока они жили этой предпраздничной суетой, он тихо, без лишнего шума, оформил документы. Сделал Лизу своей дочерью. Настоящей. На законных основаниях. Навсегда.
— Дима... — прошептала она, и голос её сорвался. — Ты сделал это. Ты правда сделал это.
— Конечно, сделал, — сказал он, и в голосе его не было гордости, не было желания похвастаться, только любовь. — Она моя дочь. С первого дня, как я её увидел. Теперь это официально.
Рита смотрела на него, и слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их, не стеснялась, не пряталась. Она смотрела на этого человека, который когда-то был для неё чужим, который стал её жизнью, и не могла поверить, что ей повезло настолько. Он не просто принял её дочь — он сделал её своей. Без колебаний. Без сомнений. Просто потому что любил. Их обеих.
— Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было больше, чем в любых признаниях. — Спасибо тебе за неё. За нас. За всё, что ты делаешь.
Он обнял её, прижал к себе, и она плакала у него на плече, и эти слёзы были самыми счастливыми в её жизни.
А потом она отстранилась, вытерла лицо, улыбнулась и сказала:
— Теперь моя очередь.
Дима смотрел, как она тянется к маленькой коробочке, которую оставила у края ковра, как её руки дрожат, как она боится и надеется одновременно. Он взял коробочку, открыл её, и внутри лежал лист бумаги — сложенный вчетверо, с казённой печатью и знакомой шапкой медицинского центра.
Он развернул его, прочитал, и мир замер.
Беременность. 10 недель.
Он смотрел на эти слова и не верил. Не мог поверить. Перечитал ещё раз. Ещё. И ещё. Каждую букву, каждую цифру, каждую запятую. Десять недель. Ребёнок. Их ребёнок. Тот самый, о котором он даже боялся мечтать, потому что мечты имеют свойство не сбываться, а он уже не мог пережить ещё одно разочарование.
— Риточка... — выдохнул он, и голос его дрожал, срывался, ломался, как у мальчишки, который только что узнал, что станет отцом. — Ты... мы... Это правда?
— Правда, — прошептала она, и слёзы снова потекли по её щекам. — Я боялась говорить раньше. Не потому, что думала, что ты не захочешь. А потому, что боялась сглазить. Боялась, что что-то пойдёт не так. Боялась поверить в это счастье слишком рано.
Он не дал ей договорить. Схватил на руки, закружил по комнате, и она засмеялась — громко, счастливо, так, как смеялась только в самые лучшие моменты своей жизни. Он целовал её лицо, её глаза, её губы, её живот, в котором уже росла их маленькая жизнь, и не мог остановиться, не мог насытиться, не мог поверить в то, что это происходит наяву.