Дима сидел в кресле, положив ногу на ногу, и смотрел на двух мальчишек, которые носились по комнате, не обращая внимания ни на запреты, ни на крики, ни на то, что Рита уже несколько раз просила их успокоиться. Близнецы. Пять лет. Две копии его самого — такие же тёмные волосы, такие же синие глаза, такая же упрямая складка между бровями, когда они злились. И такая же бешеная энергия, которая не давала им сидеть на месте ни секунды. Марк и Егор — так он назвал их. В честь друзей, братьев, которые не дали ему сгинуть, которые вытащили его из того ада, которые были рядом, когда он думал, что остался один. Старший — Марк, серьёзный, ответственный, смотрит на мир исподлобья, как тот, чьё имя носит. Младший — Егор, улыбчивый, хитрый, с вечно взлохмаченными волосами и бесенятами в глазах. И они уже сейчас, в пять лет, были такими же разными и такими же неразлучными, как их отец с друзьями когда-то — в той, прошлой жизни, где они были просто пацанами, у которых ничего не было, кроме друг друга.
В доме собрались все. Марк и Тая с детьми — Тимофеем, которому уже десять, серьёзным не по годам, с твёрдым взглядом, который иногда пугал даже взрослых, и Соней, которой пять, такой же озорной, как братья-близнецы у Гордеевых. Тая снова беременна — на днях должна родить, но она не могла пропустить день рождения крестников. Марк, который не видел ни одной беременности Таи их первыми детьми, с этой носился как сумасшедший, словно пытался наверстать всё то время, которое пропустил. Он сдувал с неё пылинки, не давал ей шагу ступить без своей поддержки, носил её на руках по лестнице, проверял каждый продукт в холодильнике и каждую ночь массировал её опухшие ноги. Они ждали мальчика, и Марк, который всегда был холодным и рассудительным, сейчас походил на ошпаренного кота — вечно взъерошенный, вечно на взводе, готовый в любой момент сорваться с места, лишь бы ей было хорошо. Он обожал её до трясучки, до дрожи в коленях, до того самого состояния, в котором когда-то въехал в стену, думая, что потерял её навсегда. И теперь, когда она носила его третьего ребёнка, он не мог нарадоваться, не мог поверить своему счастью, не мог перестать её боготворить.
Был Егор с Алисой. Они пришли всей семьёй — Егор, который уже давно оттаял к Рите, хотя на это ушло почти два года, и сейчас он общался с ней так же легко, как с Таей, без той глухой, молчаливой напряжённости, которая была шесть лет назад. Их сын, которого звали Димой, — пятилетний карапуз с вечно разбитыми коленками и улыбкой от уха до уха, — носился по дому вместе с близнецами, и они втроём были не разлей вода. Их дочка, которой только год, сидела на руках у Алисы и смотрела на весь этот хаос огромными глазами, в которых читалось любопытство и какая-то детская, безмятежная радость. Егор сидел на диване и смотрел на Алису так, будто видел её в первый раз — с той самой одержимостью, которая когда-то пугала его самого, с той нежностью, которую он так долго не умел показывать. Он постоянно крутил головой в её сторону, ловил каждый её взгляд, каждую улыбку, каждый жест, и Алиса делала вид, что не замечает, но остальные видели, как она краснеет, когда ловит его взгляд. Он смотрел на неё как на чудо, как на то, что случилось с ним вопреки всем законам вероятности.
— Мальчики, — Рита попыталась встать с дивана, но её округлившийся живот — она была на восьмом месяце, ждали девочку — мешал, и она только вздохнула, махнув рукой. — Если вы не перестанете, я пожалуюсь папе.
Мальчишки замерли на секунду, переглянулись, и в этом взгляде было столько лукавства, что Рита поняла — сейчас они рванут снова. Так и случилось — они сорвались с места, только громче и быстрее, чем прежде, и их смех разлетелся по всей гостиной, заставляя взрослых улыбаться.
— Мальчики, — сказал Дима спокойно, не повышая голоса, но в его тоне было что-то такое, от чего сыновья улавливали замечания сразу и выполняли просьбы без лишних слов. — Мама что сказала?
Они не боялись его. Они уважали и любили. И в этом была вся суть их семьи — не страх, не приказы, не запреты, а любовь, которая чувствуется даже в тихом слове. Дима не кричал на них никогда, но они знали, что если он сказал — значит, так надо. И это было сильнее любого крика.
Рита положила руку на живот, чувствуя, как внутри шевелится их будущая дочь — третья по счёту, долгожданная, выстраданная, такая желанная, что у неё каждый раз перехватывало дыхание, когда она думала о том, что скоро возьмёт её на руки. Дима заметил это движение, то, как она замерла, прислушиваясь к себе, как улыбнулась чему-то своему, и встал, подошёл, опустился на колени рядом с диваном, прижался щекой к её животу. В комнате стало тихо — даже дети замерли, глядя на эту картину, на своего отца, который в эти минуты становился совсем другим — не тем суровым мужчиной, который мог одним взглядом остановить любого, а просто мужем, отцом, человеком, который любил так сильно, что это чувствовали все вокруг.