— Слышишь, маленькая, — сказал он тихо, и в голосе его появилась нежность. Угомони своих братьев, а? А то они нам весь дом разнесут. Мы же потом не соберём.
Из живота прилетел лёгкий толчок — то ли в ответ, то ли просто так, — и Дима улыбнулся той самой улыбкой, от которой Рита таяла, от которой у неё внутри всё переворачивалось, как в первый раз, как тогда, на лесной дороге, когда он догнал её под дождём.
— Она тебя слышит, — сказала Рита, и в голосе её было столько счастья, что, казалось, оно могло растопить весь снег за окном, если бы за окном был снег. — И, кажется, согласна.
Мальчишки наконец плюхнулись на ковёр и принялись играть в свои машинки, тихо рыча и изображая звуки моторов, и в доме воцарилась та редкая, драгоценная тишина, которая бывает только в такие минуты — когда все свои, когда никто никуда не спешит, когда можно просто быть, просто дышать, просто чувствовать, что ты не один, что у тебя есть эти люди, этот дом, эта жизнь, которую ты строишь по кирпичику уже столько лет.
— Кстати, — Рита повернулась к Диме, и её глаза блеснули тем самым огнём, который был в них всегда, даже когда она была сломлена, даже когда не верила. — Ты сегодня заезжал в студию? Как там мои девочки?
— Всё отлично, — ответил он, садясь обратно в кресло и наблюдая за ней с той лёгкой, едва заметной улыбкой, которая появлялась на его лице только когда он смотрел на неё. — Твоя помощница справляется отлично. Говорит, что ты можешь не торопиться, они всё подготовят к отчётному концерту. Я заезжал, посмотрел — у них там всё чётко. Ты можешь не волноваться.
Студия танцев, которую Дима купил Рите четыре года назад, стала её вторым домом. Она учила детей танцевать — маленьких, неуклюжих, тех, кто боялся сцены, тех, кто не верил в себя, тех, кто приходил в зал с опущенными головами и уходил с горящими глазами. Она находила подход к каждому, и родители записывали своих детей в очередь за год вперёд, потому что знали — у Риты Гордеевой дети не просто танцуют, они раскрываются, становятся увереннее, сильнее, счастливее. Дима иногда заезжал туда после работы, садился в углу и смотрел, как она танцует — не с учениками, а одна, под музыку, когда думала, что никто не видит. И в эти минуты он снова влюблялся в неё, как в первый раз.
— Я скучаю по ним, — сказала Рита, поглаживая живот, и в её голосе была та самая лёгкая грусть, которая бывает, когда любишь дело и не можешь им заниматься. — Скоро уже родим, и я вернусь. Ещё немного потерплю.
— Не торопись, — ответил Дима, и в голосе его не было снисхождения, только любовь. — Они подождут. Ты сейчас главная. Ты и наша дочка.
---
Лиза постоянно была с Тимофеем. Ей уже одиннадцать, и никто уже не помнил, когда они были порознь. Они ругались, даже дрались, могли поспорить из-за любой ерунды и не разговаривать неделю, они постоянно ходили друг к другу, и ни один из родителей не мог представить их отдельно. В школе Тимофей несколько раз бил других мальчишек, если те обижали Лизу — бил не на шутку, так, что потом вызывали родителей, и Марк, глядя на сына, видел себя — такого же упрямого, такого же готового броситься в драку за тех, кого любишь, такого же не умеющего смотреть в сторону, когда обижают своих. Между собой родители втайне уже поженили их, смеялись, глядя на эту пару, и шептались, что, возможно, из этого что-то да получится. Лиза уже смотрела на Тимофея так, как Рита когда-то смотрела на Диму — с вызовом, с любопытством, с той самой искрой, которая однажды разгорается в пожар, с тем самым огнём, который не гаснет годами.
— Все сюда, — скомандовал Дима, и голос его, привыкший к приказам, сейчас звучал мягко, но уверенно.
Все расселись в гостиной на диванах и креслах — кто где, кто как, но так, чтобы всем было видно друг друга. Две беременные женщины, которые полулёжа отмечали праздник — Рита и Тая, обе на восьмом месяце, обе сияющие, обе уставшие, но счастливые, — занимали почётные места в центре. Алиса, которая суетилась вокруг Таи, подкладывала ей подушки, приносила воду, поправляла плед, и Тая только улыбалась, говоря, что она уже большая девочка и сама справится, но Алиса не слушала. По центру стоял низкий стол с закусками, выпивкой, фруктами и огромным тортом, который Тимофей помогал украшать с утра. Маленькие дети играли вместе — Марк и Егор гоняли машинки по ковру, сын Егора Дима носился за ними, пытаясь догнать, а Соня сидела в углу с куклой и что-то шептала ей, как заправская мама. Лиза и Тимофей снова где-то уединились — наверное, на веранде, наверное, опять спорят о чём-то, наверное, уже через пять минут будут смеяться, а через десять — снова ругаться. Взрослые только переглядывались и улыбались.