Выбрать главу

— Сиди, маленькая, куда? — он попытался удержать её за руку, но она мягко, но настойчиво убрала его ладонь.

— Марк, — сказала она, глядя ему в глаза, и в её взгляде было столько любви, что он замер. — Я сама хочу. Я не немощная. Налью воды. Сиди, не волнуйся.

Она пошла. Все проводили её взглядом. Она скрылась за поворотом, и через минуту раздался звон стекла об пол, звук, от которого у всех так же зазвенело в ушах и их накрыла паника.

Все мужчины вскочили и понеслись к ней. Дима, который сидел ближе всех, забежал первым и подхватил Таю под руку, не давая ей упасть на скользком полу, где блестели осколки разбитого стакана.

— Конфетка, твою ж мать... пиздец... — Дима испуганно заикался, глядя на её побледневшее лицо, на то, как она схватилась за живот.

— Мааарк! — заорала Тая, и в голосе её было столько боли, что у всех, кто слышал, сердце остановилось на секунду.

Марк подбежал, поднял её аккуратно на руки, и отнёс на диван. На кухне расплывалось пятно — отходили воды, роды были близко, слишком близко, и Марк, сейчас не мог унять дрожь в руках.

— Егор! В скорую звони! — заорал Марк, и голос его сорвался на хрип.

Тая металась на диване, хватаясь за живот, и выла от боли, от страха, от того, что всё происходит так неожиданно, так быстро, так страшно. Рита подбежала к Тае, Алиса — следом, они суетились, подавали воду, гладили по руке, пытались успокоить, но Тая не слышала их, не видела, она видела только Марка, который стоял рядом и не знал, что делать. У Таи начались схватки, настоящие, сильные, не те, что были утром, когда она ещё шутила, что это просто тренировка, что всё хорошо, что она успеет.

Мужики стояли в шоке. Марк не отходил от Таи, держал её за руку, гладил по голове, и в глазах его была такая паника, что даже пацаны, которые видели его в разных переделках, никогда не видел его таким — растерянным и испуганным.

— Маленькая, держись... — шептал он, и голос его дрожал. — Скорая скоро. И не отговаривай меня, я с тобой буду.

— Мааарк... бесишь... я против... — простонала Тая, но он уже не слушал. Он уже принял решение, и никто не мог его переубедить.

Скорая приехала через пятнадцать минут, которые показались вечностью. Таю и Марка забрали, и дом опустел, стал тихим, каким-то непривычно пустым, как будто из него вынули сердце.

И тут Рите стало плохо.

Она побледнела, схватилась за живот, и Дима, который только что проводил взглядом машину скорой помощи, подскочил к ней, забыв обо всём на свете, забыв о том, что только что происходило, забыв о том, что он вообще когда-то умел думать о чём-то, кроме неё.

— Риточкааа... давай в больницу, — взволнованно говорил он, гладя её по спине, чувствуя, как она дрожит. — Я не шучу, я сейчас сам скорую вызову.

— Дима, всё хорошо, правда, — Рита пыталась улыбнуться, но улыбка выходила кривой, натянутой, как струна, готовая лопнуть. — Мне ещё две недели. Я просто переволновалась. Это нервы. Не переживай! Я полежу, и всё будет в порядке.

Она легла на диван, и Дима сидел рядом, держа её за руку, и не мог унять дрожь в пальцах. Он смотрел на неё, на её живот, на её лицо, и молился всем богам, в которых не верил, чтобы всё было хорошо.

---

Спустя несколько часов Дима и Марк встретились в роддоме. Оба в коридоре, оба бледные, оба с безумными глазами, оба не верящие в то, что это происходит. Коридор пах лекарствами и страхом, и они стояли под белыми лампами, как два призрака, как два человека, которые прошли через ад и теперь снова ждали, снова боялись, снова надеялись.

— Димон, блядь! И вы? — удивился Марк, глядя на брата, который вошёл в двери приёмного покоя, и в его голосе смешались и смех, и ужас, и облегчение, и ещё что-то, чему нет названия. — Меня Тая выгнала, сказала, если не уйду, рожать не будет.

— И мы... — засмеялся Дима, но смех его был нервным, сбивчивым, почти истеричным. — Рита так переволновалась, что сама решила не ждать.

Тут же подоспел Егор с Алисой, запыхавшийся, вбежавший в роддом через две ступеньки, и в его глазах был тот самый огонь, который был в них всегда, когда речь шла о братьях.

— Ну вы даёте, пацаны, — пытался отдышаться он. — Что за мыльная опера? Так не бывает...

И он засмеялся. Так заразительно, так по-доброму, что Дима с Марком подхватили его смех. Они смеялись в коридоре роддома, под осуждающими взглядами медсестёр, и это был истерический смех, смех радости сквозь страх за своих женщин, смех облегчения, смех жизни, смех того, что они здесь, что они вместе, что всё ещё живы.

— Молодые люди, — строго сказала медсестра, выходя из палаты и сверля их взглядом, от которого обычно прячутся пациенты. — Если вы не прекратите, я вызову охрану. Ведите себя как взрослые люди.