Выбрать главу

Дима молчал. Очень долго. Секунду, две, три — время спрессовалось в точку, в ничто, в черную дыру, которая засасывала все вокруг: музыку, свет, запахи, само существование.

— В смысле — нет? — спросил он наконец. Голос сел, превратился в хрип, в шепот, в нечто, едва различимое. — Куда, блядь, она могла деться?

— Мы не знаем, — женщина уже не скрывала слёз, они явственно слышались в трубке — мокрые, солёные, бессильные. — Мы обнаружили только через час. Вечером была обычная смена, всё тихо, дежурная медсестра заходила в девять часов — все было в порядке. А в десять часов... она зашла снова, и палата была пуста.

Дима встал. Встал медленно, как во сне, как под водой.

— Постель разобрана, вещи на месте, даже халат висит на спинке стула. Окно закрыто изнутри, следов взлома нет, замок цел. Просто... просто исчезла, господин Гордеев. Как сквозь землю провалилась. Мы уже вызвали полицию, они едут... Вы приезжайте, пожалуйста. Вы нужны здесь. Нужно, чтобы кто-то из близких был...

Дима не слушал. Он уже не слушал. Он смотрел на стену перед собой и видел только одно: её лицо. Обгоревшее, замотанное в бинты, но такое родное, такое живое, такое...

Бутылка, которую он все еще сжимал в руке, взлетела в воздух, описала дугу и врезалась в стену с таким грохотом, что, казалось, задрожали не только стены этого бара, но и весь Питер, вся эта промозглая, серая, равнодушная северная столица. Стекло брызнуло во все стороны миллионами осколков, виски потек по красному бархату темными, густыми, кровавыми ручьями, и в этих ручьях отражался неоновый свет, создавая иллюзию пожара.

А потом из груди Димы вырвался звук.

Это был не крик. Это был рёв. Дикий, первобытный, звериный рёв раненого хищника, у которого отнимают детёныша. В нем не было слов — одни только голые, концентрированные эмоции: ярость, боль, отчаяние, бессилие, ненависть ко всему миру, к себе, к этой грёбаной жизни, которая снова, снова, снова выкидывает такой фортель, после которого не собрать себя заново.

В баре наступила мертвая тишина.

Музыка оборвалась на полуслове. Девицы у стойки завизжали и попадали друг на друга, пытаясь спрятаться. Официанты замерли с подносами в руках. Бармен выронил бокал, который только что протирал, и тот разбился с тонким, жалобным звоном.

И в этой тишине, в этой абсолютной, ватной, давящей тишине двое мужчин у выхода развернулись одновременно.

Марк и Егор уже взялись за ручку двери, уже открыли её, впуская в бар холодный утренний воздух, уже сделали шаг наружу, когда этот рёв настиг их, ударил в спину, пронзил насквозь, заставив кровь застыть в жилах.

— ДИМА?!

Они бежали обратно через весь бар, не разбирая дороги, расталкивая официантов, сшибая стулья, перепрыгивая через перепуганных посетителей. Огромные, разъяренные, с бешеными глазами.

Влетели в кабинку.

Дима стоял посреди этого разгрома — руки в крови от порезов, лицо белое как мел, глаза бешеные, сумасшедшие, невидящие, грудь тяжело вздымается, будто он только что пробежал марафон. Он смотрел на них и не видел. Смотрел сквозь — куда-то туда, в ту страшную реальность, где её нет, где пустая палата, где скомканная простыня и тишина.

— Димка! — Марк схватил его за плечи, встряхнул с такой силой, что голова Димы мотнулась, как тряпичная. — Димка, мать твою, что случилось?! Что, блядь, стряслось?! Ты нас сейчас до инфаркта доведешь!

Дима сглотнул. Горло драло, как наждачной бумагой, как будто он битое стекло глотал. С трудом разлепил губы.

— Риту... — голос сорвался, сел, пришлось начинать заново, выдавливать из себя каждое слово, как гной из раны. — Риту украли. Из больницы. Только что. Звонили — её нет. Пропала, блядь, исчезла, как не было.

Егор и Марк замерли, и в этом оцепенении было что-то страшное — как будто время остановилось для всех троих.

— В смысле — украли? — переспросил Марк после долгой, бесконечной паузы. Голос его звучал глухо, как из бункера. — Кто, блядь, мог её украсть? Из больницы? Из ожогового центра? Где охрана, где камеры, где врачи.

— Не знаю, — Дима говорил и не слышал своего голоса. Слова выходили сами, помимо его воли. — Сказали — вечером была, а потом нет. Окно закрыто, дверь цела, следов никаких. Просто исчезла, как призрак.

Егор выругался — длинно, грязно, изощренно, как умеют только они, прошедшие детдомовские уроки мата.

Дима рванул с места, чуть не сбив Марка с ног. Метнулся к выходу, забыв про куртку, про телефон, про всё на свете.

— Стоять! — Марк перегородил ему дорогу, уперся рукой в грудь. — Ты куда, дебил? Ты посмотри на себя — руки в крови, глаза бешеные, ты пьяный в стельку! Ты за руль не сядешь!