— Извините, — выдавил из себя Дима, вытирая выступившие слёзы. — Больше не повторится.
Но стоило медсестре скрыться за дверью, как они снова давились от смеха, но уже тише, уже сдерживаясь, но не в силах остановиться.
---
Спустя несколько часов вышли врачи и сообщили, что мамы в порядке. Детки родились здоровыми. У Орловых — сын. У Гордеевых — дочка.
Дима вошёл в палату, где лежала Рита. Она была бледной, уставшей, с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами, но счастливой — такой счастливой, что у него перехватило дыхание. Рядом с ней, в прозрачной кроватке, лежала их девочка — маленькая, сморщенная, с тёмными волосиками и кулачками, сжатыми так, будто она уже готова бороться за своё место в этом мире, будто она уже знает, что жизнь — это борьба, но она справится.
— Риточка, — прошептал Дима, опускаясь на колени рядом с её кроватью и беря её руку в свои. — Малышка. Я так счастлив. Слава богу, всё хорошо. Девочка моя, ты в порядке, малышка в порядке. Она такая красивая. Прямо как ты.
Он взял дочку на руки — осторожно, боясь сделать больно, боясь раздавить это хрупкое, маленькое чудо, которое весило меньше трёх килограммов, но уже держало его сердце в своих крошечных ладошках. И вдруг понял, что плачет. Не стесняясь, не вытирая слёзы, не прячась. Просто плачет.
— Ты дашь ей имя? — спросил он, глядя на Риту, и в голосе его было столько благоговения, что она улыбнулась. — Мальчиков назвал я. Теперь твоя очередь.
Рита посмотрела на него, на дочку, и улыбнулась той улыбкой, от которой он таял всегда, с первого дня, с первой встречи, с первого взгляда.
— Димочка, — сказала она, и голос её дрожал от счастья. — Ты выбрал красивые имена для мальчиков. Марк и Егор. И я надеюсь, они будут такими же дружными, как вы, когда вырастут. Такими же верными. Такими же надёжными. А дочку я назову Майя.
Дима замер. По телу прокатилась волна мурашек, от затылка до пят, и он почувствовал, как что-то сжалось в груди, как распрямилось, как забилось с новой силой, как будто сердце только что научилось биться заново.
— Как маму? — переспросил он, не веря своим ушам, не веря, что она это сказала, не веря, что такое возможно.
— Как маму, Дима, — сказала Рита, и слёзы потекли по её щекам, и она не вытирала их, не стеснялась, не пряталась. — Пусть память о твоей маме живёт в нашей девочке. Пусть она растёт и знает, что у неё была бабушка Которую ты никогда не видел, но никогда не забывал. Пусть её имя звучит в нашем доме каждый день. Пусть она будет такой же сильной, такой же красивой, такой же любящей.
Дима смотрел на неё, на дочку, на этот маленький свёрток, который держал в руках, и не мог говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в хрип, в кашель, в что-то, что было сильнее любых слов. Он плакал. Она плакала. И в этой тишине, нарушаемой только всхлипами и ровным дыханием малышки, было больше, чем в любых длинных речах, больше, чем в любых признаниях, больше, чем во всей той любви, которую они когда-либо испытывали.
— Спасибо тебе, — сказал он наконец, и в этом «спасибо» было всё — и благодарность за детей, и благодарность за любовь, и благодарность за то, что она не ушла, за то, что дождалась, за то, что поверила, за то, что сделала его самым счастливым человеком на свете. — Спасибо тебе за всё. За эту жизнь. За эту семью. За то, что я есть.
Он сидел рядом с её кроватью, держа на руках дочку, и думал о том, как много они прошли. Как много потеряли. Как много нашли. Как много построили. Шесть лет назад он сидел в стеклянном домике с револьвером у виска и ждал смерти, ждал, когда щёлкнет барабан, когда пуля наконец оборвёт его никчёмную жизнь. А сейчас он сидел в роддоме с женой и новорождённой дочерью, которую назвали в честь его матери, и не мог поверить, что это происходит наяву. Что это его жизнь. Что он её заслужил. Что он смог.
— Я люблю тебя, — сказал он, глядя на Риту, и в этих трёх словах было больше, чем в любых длинных речах, больше, чем в любых клятвах, больше, чем в любых обещаниях.
— Я знаю, — ответила она, улыбнувшись той улыбкой, от которой он таял всегда, с первого дня, с первой встречи, с первого взгляда. — Я люблю тебя, мой Димочка.
Впереди был новый день.
И он был их.
Конец