Выбрать главу

С приближением ночи он поднялся, пошатнулся, опёрся рукой о капот — металл был холодным, равнодушным, успокаивающим в своей безучастности, — собрал остатки воли в кулак, сжал зубы так, что скулы свело судорогой, и отправился туда.

Туда, где его мир чуть не перевернулся. Где он чуть не рухнул в пропасть, из которой нет возврата. Он стоял на краю — и заглянул в бездну. В ту самую, где люди перестают быть людьми, где мужчина превращается в животное, где все, во что он верил, чем гордился, — рассыпается в прах под напором первобытных инстинктов.

Демоны внутри него орали. Они требовали, рвались наружу, шептали: «Сделай это. Ты сильнее. Ты можешь. Она заслужила». Голоса были громкими, убедительными, почти всесильными. Они уже почти победили.

Но в последнюю секунду, когда, казалось, ничего уже не остановить этот разгоняющийся поезд, рвущийся в пропасть, — внутри заговорил другой голос. Тот самый Дима, которого он сам в себе воспитал. Тот, который презирал насилие над женщинами больше всего на свете. Тот, который видел достаточно в детдоме, в подворотнях, в этой грёбаной жизни, чтобы знать: есть вещи, после которых ты уже никогда не станешь прежним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И этот голос оказался громче.

Дима не победил демонов — их невозможно победить. Они никуда не делись, они все еще там, внутри, ждут своего часа. Но он их перекричал. Заставил заткнуться. Сделал выбор — в ту самую секунду, когда выбора, казалось, уже не осталось.

Он не сломал её. Не переступил ту черту. Не убил в себе мужчину.

Остался человеком. Ценой невероятного, немыслимого усилия. Ценой всего, что в нем было.

Туда, где он погубил её как человека — отобрав у неё самое ценное, самое хрупкое, самое беззащитное: её красоту, её лицо, её право смотреться в зеркало и не вздрагивать от ужаса, её право быть собой, а не той искалеченной, изуродованной тенью, в которую он превратил её в эту проклятую, бесконечную, кровавую ночь.

Дима выл как раненый — выл на этой пустой, безлюдной, равнодушной трассе, выл в чёрное, глухое, беззвёздное небо, выл от боли, которую нечем было заглушить, от ненависти, которую не на кого было обрушить, кроме себя самого, от любви, которую он так и не сумел удержать, не сумел защитить, не сумел заслужить.

Он проклинал тот день, когда родился.

Проклинал ту секунду, когда его взгляд впервые упал на неё.

Проклинал свою слепоту, свою самонадеянность, свою проклятую, идиотскую, ничем не обоснованную веру в то, что для него, для Димы Гордеева, детдомовского волчонка, прошедшего через кровь, грязь и предательство, тоже может быть кто-то, ради кого стоит просыпаться по утрам.

Проклинал её.

Он ненавидел её за предательство и ложь — холодной, выверенной, абсолютной ненавистью, в которой не должно было остаться места ничему другому, ни капли сомнения, ни грама прощения.

И он ненавидел её за то, что любил.

За то, что сквозь эту ненависть, вопреки ей, назло ей, продолжало пробиваться что-то тёплое, живое, отчаянное, что-то, что он не мог в себе убить, как ни старался, как ни пытался вытравить её образ из памяти, её имя — из сердца, её лицо — из каждой проклятой, бессонной, бесконечной ночи.

И тот самый Гольф, который впервые участвовал в гонках полгода назад, — синий, неприметный, смертоносный в своей обыденности, тот самый, что уходил от него на мокрой трассе, дразнил, ускользал, не подпускал к себе, храня тайну своего водителя, — её собственность.

Её машина.

Её война.

Её жизнь, которую она раз за разом швыряла в повороты на скорости под двести, пытаясь догнать то, что отняли у неё много лет назад, — право быть просто девочкой, а не солдатом на бесконечной войне с реальностью.

Её душа, которую она, оказывается, тоже держала на цепи, — и только он, Дима, видел, как эта цепь звенит, когда она смеётся, как она рвёт кожу на запястьях, когда она плачет, как она сковывает каждое её движение, каждый вздох, каждый шаг.

Рита…

РИТА

Она пересчитала купюры три раза.

Всё равно не хватало.

Четыреста евро. Почти смешно — каких-то четыреста евро отделяли её от того, чтобы спокойно встретить ночь, не вздрагивая от каждого стука в дверь, не прижимать Лизу к груди в прихожей, зажимая ей рот ладонью, пока тяжёлые шаги затихают за порогом.