Выбрать главу

— Дальше, — выдавил Дима. Голос его сел и звучал хрипло, чужо, будто не его. — Где дальше, блядь?

— Следующая камера — чёрный вход, — сказал охранник, переключая запись. — Служебная парковка для машин скорой помощи. Смотрите.

Новый фрагмент. Дверь чёрного входа с грохотом открывается, выходят те же двое. Они быстро, но аккуратно несут Риту к старой, потрепанной «Газели» тёмно-серого цвета. Один открывает заднюю дверцу, второй бережно, даже как-то по-хозяйски, кладет Риту на сиденье. Захлопывает дверь. Сами садятся вперёд. Машина срывается с места, взвизгнув покрышками, и через минуту исчезает в темноте, растворившись в предрассветной мгле.

— Номера? — резко спросил Дима, поворачиваясь к охраннику.

— Грязью заляпаны, — развел руками молодой парень. — Специально. Ни одной цифры не видно, ни буквы. Мы уже пробовали приблизить, покадрово прогнать, контраст поднимали — бесполезно. Грязь густая, как будто намазали намеренно, пальцами.

Дима стоял и смотрел на экран, где уже прокручивали запись сначала. Его трясло. Внутри всё кипело, разрывалось на части, горело адским огнем. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови, но боли не чувствовал. Вообще ничего не чувствовал, кроме ледяной, вымораживающей ярости.

И в эту самую секунду его накрыло. Накрыло с головой, как девятым валом, как ледяным цунами. Мысли хлестали, как плети:

«Пока я там... пока я, блядь, сидел в этом вонючем баре... пока я морально разлагался, топил себя в вискаре и строил из себя хер знает кого... независимого ублюдка, которому все похуй... пока я думал, что мне хуже всех, что меня никто не понимает, что жизнь — говно и бабы — суки... в это самое время они просто пришли. Взяли её. Как вещь. Как никчёмный предмет. Вынесли, как мусор.»

Он замер, невидящим взглядом уставившись в монитор. В комнате все замолчали, чувствуя, что с ним происходит что-то важное. Даже охранник перестал дышать.

«Руки болтаются... голова запрокинута... волосы по грязному полу... Моя Рита. Моя.

Неее... нет. Не «моя» как собственность, не вещь, которую можно украсть или потерять, как кошелек или телефон. А моя, потому что... потому что только я, сука, имею на неё право! Только я имею право её ненавидеть, если захочу. Только я имею право её любить, если она позволит. Только я имею право быть рядом — или ссориться, или молчать, или кричать, или мириться, или послать нахуй, или на руках носить. Потому что это МОЁ. Моя боль. Моя радость. Моя жизнь, блядь!

А не какие-то мрази в белых халатах, которые даже лиц своих не показали, которые побоялись в глаза посмотреть. Кто они такие, чтобы прикасаться к ней? Кто дал им право брать её, нести своими грязными руками, грузить в свою вонючую «Газель»? Как они посмели?

Я её найду. Я их всех найду. Каждого. Я им лично руки переломаю, ноги вырву, глаза выколю. Я их заставлю жрать землю и молить о смерти. Тогда они поймут, что такое настоящий ад».

Дима резко развернулся и подошел к Серёге вплотную. Тот даже не шелохнулся, но в глазах мелькнуло беспокойство — он знал Диму с детства и понимал, что тот сейчас на грани.

— Серёга! — голос его сел до хриплого шёпота, но в нём звенела сталь. Ни тени сомнения, ни капли жалости. Только холодная, концентрированная ярость. — Ты по своим, по ментам. Пусть проследят эту гнилую «Газель» до куда по максимуму возможно. Камеры на выездах из города, на всех трассах, на каждом столбе, на каждом перекрёстке. Всё, что есть. Мне нужно знать, куда она поехала. До последнего метра.

Серёга молча кивнул, уже достав телефон и набирая номер. Он вышел в коридор, чтобы не мешать, но Дима знал: Серёга сделает. Серёга всегда делал. Они вместе через столько прошли, что можно было доверять как себе.

Дима перевёл дыхание и повернулся к Марку и Егору. Они стояли у двери, молчаливые, напряженные, готовые ко всему. Руки в карманах, взгляды сосредоточенные. Ждали команды. Ждали, что скажет брат.

Дима посмотрел на них — и в глазах его на мгновение мелькнуло что-то тёплое, человеческое. Братское. То, что пробилось сквозь пелену ярости и отчаяния. То, ради чего вообще стоило жить.

Он подошёл к ним. Положил руку на плечо Марку, потом Егору. Посмотрел каждому прямо в глаза. Глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Пацаны, — сказал он. Голос его сел окончательно, звучал хрипло, простуженно, но искренне. — Вы езжайте по домам. Спасибо вам. Серьезно. Спасибо, что не бросили. Что вытащили меня оттуда, из этого дерьма. Что тянули на поверхность, когда я сам уже готов был утонуть. Я... я должен был быть здесь. А я... ладно. Неважно...