Рядом с амбалом стоял Костя. За его спиной маячили еще двое — Андрей и Валера, проверенные бойцы, которые умели и языки развязывать, и кости ломать, когда надо. И которые уже свое дело сделали — амбал был обработан по первое число.
— Приехал, — коротко кивнул Костя.
Дима даже не кивнул в ответ. Он медленно, очень медленно пошел к стулу, не сводя с амбала глаз. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом ангаре, каждый шаг приближал неизбежное. Амбал смотрел на него, и с каждым шагом Димы его лицо становилось все белее. Он дергался, пытаясь отодвинуться, но стул был прикручен намертво. Рычаги бесполезны. Бежать некуда.
Дима остановился в двух метрах. Посмотрел на Клеща сверху вниз, как смотрит палач на приговоренного. В голове еще стояла картинка с камер — безвольное тело Риты, болтающиеся руки, запрокинутая голова. Эта картинка жгла мозг каленым железом.
— Ну что, сучёныш? — голос Димы прозвучал тихо, но в этой звенящей тишине он резанул, как ножом по стеклу. — У меня к тебе есть разговор. Очень серьезный разговор, блядь. От которого твоя никчёмная жизнь зависит прямо сейчас.
Амбал затрясся. Буквально затрясся — крупной, неконтролируемой дрожью. Губы его задрожали, глаза наполнились слезами, и он заговорил быстро-быстро, захлёбываясь словами, как будто от скорости его речи зависела жизнь — хотя, по сути, так оно и было:
— Дмитрий Сергеевич, пожалуйста, умоляю, Христом-богом прошу, не надо, не бей меня больше, я всё расскажу, всё-всё-всё, что знаю, что видел, что слышал, что думал, только не трогай, отпусти, пожалей, я же человек, я же жить хочу, у меня мать, у меня сестра, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста...
Он бормотал и бормотал, захлёбываясь слюной и слезами, дёргалаясь на стуле, как в припадке. Видно было, что Костя с пацанами уже поработали на совесть — под левым глазом красовался огромный фиолетовый фингал, распухший так, что глаз почти не открывался, губа разбита в хлам, на скуле глубокая ссадина, из носа запеклась кровь. Но дело было даже не в этом. Дело было в том, что в глазах его плескался животный, первобытный ужас. Ужас человека, который уже понял, что такое Дима, и боится этого больше смерти. Который уже почувствовал, что боль может быть бесконечной.
Дима слушал этот поток сознания пару секунд, давая ему выговориться, наслаждаясь его страхом, как гурман наслаждается дорогим вином. Потом медленно поднял руку.
Амбал мгновенно замолк, будто ему выключили звук, и только смотрел на эту руку, как кролик на удава. Грудь его ходила ходуном, по лицу текли слезы пополам с кровью.
Дима криво усмехнулся. Усмешка вышла нехорошая — такая, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах.
— Ну рассказывай, — спокойно сказал Дима, опуская руку и садясь на стул напротив. Сел он вольготно, развалившись, но глаза остались холодными, как лёд в проруби. — Ты отлично помнишь, что бывает, если меня разозлить.
Он сел, положил локти на колени, сцепил пальцы в замок и посмотрел амбалу прямо в глаза. В упор. Не мигая. Тот дёрнулся, попытался отвести взгляд, но не смог — взгляд Димы держал мёртвой хваткой, пригвождал к стулу, выжигал душу.
Дима молчал. Секунду. Две. Пять. Десять. Двадцать. Тишина в ангаре стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Слышно было только, как где-то капает вода из ржавой трубы, и как амбал мелко, противно подрагивает, всем телом.
По щеке амбала потекла еще одна слеза, смешанная с потом и кровью из разбитой губы. Он шмыгнул разбитым носом, всхлипнул.
— А теперь слушай сюда, мразь, — голос Димы прозвучал тихо, ровно, без эмоций. Но именно от этого ледяного спокойствия амбала затрясло ещё сильнее. — Я задаю тебе вопросы. И если ты мне не ответишь, или соврёшь, или просто задумаешься дольше, чем надо... — он сделал паузу, давая словам впитаться, — я лично вырву тебе язык. А потом глаза. А потом буду медленно, очень медленно отрезать от тебя кусочки, пока ты не сдохнешь. И сдохнешь ты не скоро, сука. Очень не скоро. Я обещаю.
Он наклонился ближе, так что между их лицами осталось сантиметров двадцать. Амбал зажмурился, ожидая удара, но удара не последовало.
— Открой глаза, падаль! — рявкнул Дима так, что амбал подпрыгнул на стуле и мгновенно распахнул глаза, полные ужаса. — Смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю! Ты понял меня, ублюдок?
— Д-да, д-да, понял, всё понял, Дмитрий Сергеевич, всё что скажете, всё! — залепетал амбал, трясясь, как осиновый лист.
Дима снова выдержал паузу. Дал страху разрастись, заполнить каждую клеточку этого ничтожества. Потом медленно, чеканя каждое слово, процедил сквозь зубы: