Он запнулся, перевел дух, увидел, что Дима слушает, и продолжил:
— А если она откажется платить, если заартачится, если не захочет отдавать, мы говорили ей... мы говорили, что...
Он снова запнулся, не в силах продолжить, и по щеке его потекла слеза.
— ЧТО ВЫ ГОВОРИЛИ?! — рявкнул Дима, подаваясь вперед всем корпусом. — ЧТО, БЛЯДЬ?!
Амбал зажмурился и выпалил на одном дыхании, захлебываясь словами:
— МЫ ГОВОРИЛИ, ЧТО ЗАБЕРЕМ ДОЧКУ НА ОРГАНЫ! ЧТО ПРОДАДИМ ЕЁ ЧЕРНЫМ ТРАНСПЛАНТОЛОГАМ, ЧТО РАЗРЕЖЕМ НА ЗАПЧАСТИ, ЧТО ОНА НАМ ВСЁ РАВНО ДОЛЖНА, ПОТОМУ ЧТО ОНА ЗА ЛЁХУ ОТВЕЧАЕТ!
Диму как кипятком обдали. Сначала было ощущение, что всё тело налилось свинцом, тяжёлым, холодным, неподъёмным, а потом — резкий, обжигающий жар, ударивший в голову, в грудь, в пах, в каждую клеточку. Каждая жилка, каждый нерв, каждый мускул взорвались одновременно. Судорога гнева свела мышцы так, что, казалось, кости сейчас треснут. Перед глазами поплыли красные круги, потом всё заволокло багровой пеленой.
— ЧТО-О-О-О, БЛЯДЬ?! — заревел Дима так, что, казалось, стальные стены ангара затряслись, а где-то наверху с грохотом посыпалась ржавая пыль. Это был не крик — это был рык раненого зверя. — ЧТО ТЫ СКАЗАЛ, МРАЗЬ?! ПОВТОРИ, СУКА!
Он вскочил со стула так резко, что тот отлетел в сторону, Амбал вжал голову в плечи, зажмурился, пытаясь стать маленьким, незаметным, невидимым, но это было бесполезно — от такого гнева не спрятаться, не скрыться, не убежать.
— СУКА! УРОДЫ! УБЛЮДКИ КОНЧЕНЫЕ! — орал Дима, налетая на амбала, как ураган, как цунами, как разъярённый бык. Первый удар пришёлся в челюсть — голова амбала мотнулась назад, брызнула кровь из разбитой губы, из носа, из брови. Второй — в глаз, третий — в нос с хрустом, четвертый — снова в челюсть, пятый — в висок, шестой — в скулу. Дима бил и бил, не разбирая куда, не чувствуя боли в костяшках, не слыша ничего, кроме стука собственной крови в ушах и дикого рёва, который вырывался из его груди.
Амбал захлёбывался кровью и слезами, мычал что-то нечленораздельное, пытался закрыться, но связанные руки не давали этого сделать. Удары сыпались градом — по лицу, по голове, по плечам, по груди, снова по лицу. Кровь летела во все стороны, заливая пол и одежду.
— ДИМА! ДИМОН, ТВОЮ МАТЬ, ОСТАНОВИСЬ! — Костя и двое пацанов подскочили к нему сзади, схватили за руки, повисли на них, пытаясь оттащить от окровавленного тела. — Дим, тормози, блядь! Ты его убьёшь! И он хуй договорит.
— ПУСТИТЕ! — ревел Дима, пытаясь вырваться, дёргаясь, как бешеный, пытаясь достать до амбала. — ПУСТИТЕ МЕНЯ, Я УБЬЮ ЭТУ ГНИДУ! БЛЯДЬ, КОНЧЕНЫЕ, НА РЕБЁНКА!
— Дим, послушай! — Костя держал его мертвой хваткой, обхватив со спины, понимая, что если отпустит — случится убийство прямо здесь и сейчас. — Ты ещё не всё узнал! Ты не узнал, где Кузнецов прячется! Убьёшь этого — и всё, ниточка оборвётся, никогда РИТУ не найдешь! ОН ЗНАЕТ ГДЕ ОН СЛЫШИШЬ?
Слова доходили до Димы с трудом, пробивались сквозь пелену ярости, как сквозь бетонную стену, как сквозь многометровый слой льда. Он дышал тяжело, рвано, хрипло, со свистом. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, грозясь выскочить наружу. Он не мог вникнуть в слова, не мог принять, переварить, осознать то, что только что услышал.
РИТА не носила деньги бывшему мужу. ОНА СПАСАЛА ДОЧЬ.
— Этот гандон... — прохрипел Дима, всё еще пытаясь вырваться из рук Кости, всё еще дергаясь, как на электрическом стуле. — Он угрожал собственному ребёнку? ОН РЕАЛЬНО МОГ ТАК СДЕЛАТЬ? РЕАЛЬНО, БЛЯДЬ, ВЗЯТЬ И ОТРЕЗАТЬ ОТ НЕЁ КУСОК, ЧТОБЫ ПРОДАТЬ?
— Нет! Нет, конечно же нет, Дмитрий Сергеевич! — завопил амбал, захлёбываясь кровью и слезами. Он пытался защитить голову плечами, но удары всё равно доставали. — Не сделал бы! НИ ЗА ЧТО БЫ НЕ СДЕЛАЛ! Просто пугал! ПРОСТО ЧТОБЫ ДЕНЬГИ БРАТЬ! Чтобы трясти её, чтобы она боялась, чтобы платила, чтобы крутилась как белка в колесе! ОН БЫ НЕ ТРОНУЛ, ОН ЖЕ НЕ ПОЛНЫЙ ПСИХ!
— АХ ТЫ МРАЗЬ! — снова рванулся Дима, но Костя держал крепко.
— Слушай, Дим! — Костя развернул его к себе силой, заставил смотреть в глаза, и голос его был жёстким, как лезвие ножа. — СЛУШАЙ МЕНЯ ВНИМАТЕЛЬНО, БЛЯДЬ! СЛУШАЙ, ЧТО ОН ГОВОРИТ, ПОТОМУ ЧТО ЭТО ВАЖНО! ПОТОМУ ЧТО БЕЗ ЭТОГО ТЫ НИКОГО НЕ НАЙДЕШЬ!
Амбал, понимая, что от его слов сейчас зависит его грёбанная жизнь — вернее, то, что от неё осталось, — затараторил, захлёбываясь словами, торопясь, проглатывая окончания: