Выбрать главу

Она разозлила зверя.

Через неделю она снова вышла на старт. Уже на съёмной Ауди, чёрной, солидной, неубиваемой. Она знала, что он будет там. Знала, что он жаждет реванша. Знала, что этот серый Порше, эта хищная, стремительная тень будет дышать ей в спину на каждом повороте, пытаясь отыграть своё поражение.

Она победила снова.

Не потому что была быстрее. Не потому что машина была лучше. А потому что на том повороте, где все сбрасывают газ, она — не сбросила.

Отец говорил: «Дорога прощает ошибки. Но не трусость».

Она не струсила.

И этим подписала себе приговор.

Она не знала, что в том Порше — он.

Её Дима. Её спасение. Единственный мужчина, которому она позволила прикоснуться к своей израненной, выстуженной душе. Тот, кто смотрел на неё так, словно она была не испорченной, загнанной в угол женщиной с долгами и чужим мужем, — а светом, чудом, чем-то бесконечно ценным.

Она не знала, что охотник, преследовавший её месяц, — это тот самый человек, который держал её в объятиях, вытирал слёзы с её щёк, шептал, что больше никто и никогда её не тронет.

Она не знала.

Но это не имело значения.

Потому что теперь, когда она лежала голая на холодном капоте, под этим тяжёлым, давящим небом, глядя в его глаза — чужие, ледяные, мёртвые, — она поняла всё с чудовищной, невыносимой ясностью.

Она предала его дважды.

Она, Рита, женщина, которой он доверился, которую впустил в ту самую ледяную крепость, что годами держал на замке, — она оказалась ложью. Она носила маску. Она скрывала мужа, скрывала долги, скрывала Лизу, скрывала всю свою чужую, непроглядную жизнь, в которой ему не нашлось места.

Это первое.

А второе — она была тем Призраком.

Тем самым синим, неуловимым GTI, что смеялся над ним в каждом повороте, уходил от него на старой, убитой машине, дважды втоптал его гордость в мокрый асфальт. Тем соперником, которого он ненавидел лютой ненавистью. Тем, кого поклялся догнать, настигнуть, уничтожить.

Она не просто обманула его доверие.

Она унизила его мужскую гордость.

Она, хрупкая, беззащитная Рита, которой он клялся в вечной защите, — она же была тем врагом, что посмел быть лучше него.

Она не знала.

Но ему было всё равно.

Он смотрел на неё, и в этом взгляде не осталось ничего от того Димы, что целовал её запястья и шептал: «Я никому тебя не отдам».

Там была только ненависть.

Ненависть мужчины, которого предали самым подлым, самым изощрённым способом — ударив не в спину, а в самую открытую, самую беззащитную душу.

Ненависть хищника, которого унизила жертва.

Ненависть чемпиона, которого обставил любитель на ржавом ведре.

Ненависть бога, которому посмели бросить вызов — и дважды выиграли.

Двойное предательство.

Двойная вина.

Двойной приговор, который она прочитала в его глазах, прежде чем Порше поглотило пламя.

Она не знала тогда, чем закончится этот заезд.

Их финальная битва.

Их последний день.

Но если бы знала — всё равно пошла бы на старт.

Потому что дорога не прощает трусость.

А она устала бояться.

---

В больнице после пробуждения

Первым пришло сознание боли.

Не острой, не режущей, не той, что взрывается под кожей и заставляет тело выгибаться дугой, — нет. Боль была тупая, тяжёлая, разлитая по всей левой стороне лица, будто к коже приложили раскалённую плиту и забыли на долгие часы, будто огонь въелся в плоть и пустил там корни, будто часть её лица теперь принадлежала не ей, а этому чужому, беспощадному жару, что не утихал ни на секунду.

Потом пришли другие якоря реальности.

Давящие бинты на груди — слишком тугие, слишком чужие, слишком напоминающие, что под ними что-то сломано, разорвано, наспех сшито. Шипение капельницы, монотонное, усыпляющее, счётно-равнодушное. Запах — йодоформ, спирт, металл, страх. И ещё один, едва уловимый, въевшийся в простыни, в подушку, в сам воздух этой стерильной, белой, бесконечно чужой палаты.

Запах отчаяния.

Рита открыла глаза.

Белый потолок. Белые стены. Белое одеяло, укрывающее тело, которое казалось чужим, тяжёлым, налитым свинцом. Больничная палата. Одиночная.

Сколько она здесь? День? Два? Неделю?

Она попыталась вспомнить — и не смогла. Память отзывалась только гулом, только этой тупой, пульсирующей болью в висках, только обрывками: свет фар, скрежет металла, её собственный крик, застрявший в горле и так и не вырвавшийся наружу.

А потом — тишина.

И теперь — здесь.

Она попыталась повернуть голову, и левая сторона лица отозвалась таким ослепительным, белым, нестерпимым ожогом боли, что перед глазами заплясали чёрные мушки. Она зажмурилась, вцепилась пальцами в простыню, заставила себя дышать — медленно, ровно, через силу.