— Понял, Дим. Буду.
Дима помолчал секунду, потом добавил тихо, но очень весомо:
— Серёга. Я не обижу твоих бойцов. Если пойдут со мной — получат столько, что на всю жизнь хватит. И не деньгами едиными. Я своих не бросаю. Ты меня знаешь.
— Знаю, — в голосе Серёги послышалась усмешка. — Ты держись там. Найдём твою Риту.
— Найдем, — эхом отозвался Дима. — Отбой.
Он сбросил вызов и откинулся на сиденье. Посмотрел на Марка, на Егора в зеркало.
— Серёга в деле, — сказал коротко. — Будет ждать команды.
— Значит, будет мясо, — усмехнулся Марк, не отрывая взгляда от дороги.
— Будет, — согласился Дима. — Но это потом. Сначала доехать надо.
Где-то там, за пеленой дождя, уже начинала проступать Москва — огромная, равнодушная, слепая. Миллионы огней, миллионы людей, миллионы судеб, и всем плевать друг на друга. А в этой маленькой машине, летящей сквозь ночь, сидели трое, для которых сейчас существовала только одна судьба. И Дима смотрел на эти приближающиеся огни и думал о том, как же это, блядь, несправедливо устроен мир. Где-то там, в этом море бетона и стекла, есть Сад. Сад, где женщины живут как в раю, но рай этот — клетка. Где цветы не хотят уходить, потому что думают, что снаружи только боль. И где-то там, может быть, уже сейчас его Рита смотрит на эти же огни из окна машины, не зная, что её везут в этот рай-ад. А он здесь, в нескольких часах от неё, и не может ничего сделать, кроме как сидеть и смотреть, как дорога убегает под колеса. Время — странная штука. Когда ждёшь — оно тянется бесконечно. Когда бежишь — летит пулей. А сейчас оно просто есть. И есть надежда. Тупое, иррациональное, злое чувство, которое не дает сдохнуть раньше времени.
Глава 7. ЛУНА
Рита
Она очнулась от белого света.
Не от боли — от света. Яркого, режущего, беспощадного, который бил прямо в глаза даже сквозь закрытые веки, прожигал насквозь, заставлял жмуриться и прятаться, но прятаться было некуда. Первая мысль была пустой и мутной, как вода в луже после дождя, — никакой, просто белый шум в голове. «Где я? Вторая пришла следом, острая, как нож, воткнутый под ребро: почему мне так больно, господи, почему так больно?»
Боль была везде. Не локально, не в одном месте — во всём теле сразу, каждой клеточкой, каждым нервом. Она пульсировала, горела, разрывала изнутри, и Рита застонала, даже не успев открыть глаза.
Она попыталась открыть глаза — и не смогла. Веки будто налились свинцом, будто кто-то приклеил их изнутри. Она сделала усилие, второе, третье — и мир ворвался в неё кусками, осколками, как разбитое зеркало: белый потолок, белые стены, резкий, до тошноты, запах лекарств, писк приборов, мертвенный свет ламп. Больница. Она в больнице.
А потом пришла память. Не вся, не сразу — кусками, осколками того самого разбитого зеркала. Трасса. Ночь. Гонки. Дождь, хлещущий по стеклу. Удар. Оглушительный, чудовищный удар, от которого мир перевернулся. А потом — огонь. Яркий, жадный, всепожирающий огонь, который лез в лицо, в глаза, в лёгкие, который жрал её заживо, и она орала так, что, наверное, в аду было слышно.
Она закричала сейчас — от этого воспоминания, от этого ужаса, который снова накрыл её с головой. Но из горла вырвался только хрип — горло пересохло, губы потрескались, язык будто деревянный.
— Тише, тише, тихо, Рит, тихо, — женский голос, знакомый до слёз, тёплый, родной. Чьи-то руки взяли её за ладонь, осторожно, боясь сделать больно, боясь прикоснуться лишний раз. — Ты в больнице, Рит. Всё хорошо. Ты жива. Слышишь? Ты жива. Это главное.
Рита повернула голову — медленно, с чудовищным трудом, потому что шея будто одеревенела, будто её залили бетоном. Рядом с кроватью сидела Тая. Уставшая, измученная, с тёмными кругами под глазами, с опухшими от слёз веками, но живая, настоящая, своя.
— Тая... — прошептала Рита, и слёзы потекли сами собой — горячие, солёные, обжигающие щёки, которых она не чувствовала. — Таечка... Что... что со мной?
Тая сжала её руку, погладила по пальцам — осторожно, потому что пальцы тоже были в бинтах.
— Авария, Рит. Ты врезалась на трассе. Машина загорелась. Тебя вытащил... — она запнулась, и Рита увидела, как дёрнулось её лицо, как задрожали губы, как по щеке покатилась слеза. — Тебя вытащил... Дима...
— Но ты обожглась, — Тая нашла в себе силы продолжить, хотя голос её дрожал и срывался. — Лицо. Врачи говорят, всё будет хорошо, сделают операции, шрамы уберут, швейцарская клиника, лучшие специалисты, они творят чудеса...
Шрамы... Дима...