Слово повисло в воздухе тяжёлым, чугунным грузом. Оно упало между ними и разбилось на тысячу осколков. Рита почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Что-то важное, что держало её на плаву все эти годы.
Она подняла руку — замотанную бинтами, почти до локтя, тяжёлую, чужую — и осторожно, боясь, коснулась лица. Под пальцами была марля. Много марли. Плотные слои, бинты, повязки. Вся голова в бинтах, только глаза, нос, рот.
— Лицо... — выдохнула она, и в этом выдохе была такая боль, что Тая закрыла глаза. — Тая... моё лицо...
— Всё будет хорошо, — повторила Тая, но в голосе её не было уверенности. Совсем. Она сама не верила в то, что говорила. — Врачи говорят, швейцарская клиника, лучшие специалисты, пластическая хирургия... Дима...
Рита дёрнулась, услышав это имя. Дёрнулась всем телом, будто сквозь неё пропустили электрический ток. Посмотрела на Таю в упор, сквозь прорези в бинтах, и взгляд этот был страшным — в нём смешались надежда и обречённость.
— Дима? — голос её сорвался на шёпот. — Он здесь? Тая, он здесь?
Тая отвела глаза. На секунду, на долю секунды, но Рита это увидела. Увидела, как дрогнули её ресницы, как сжались губы, как побелели костяшки пальцев, сжимающих её ладонь. И сердце Риты ухнуло вниз, в холодную, ледяную, бесконечную темноту.
— Сегодня его нет, — сказала Тая, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но ровно не получалось — он дрожал, как струна. — Он... у него дела. Важные дела, Рит. Но он приходил к тебе ночью. Говорил с врачами, с заведующим, с хирургами. Он оплатит тебе операцию в Швейцарии, всё уже организовано, билеты, клиника, врачи. Через месяц полетишь, как только окрепнешь немного.
Рита смотрела на неё и молчала. Она вдруг поняла всё. Не умом — нет, умом она ещё цеплялась за соломинку. Поняла кожей, каждой клеточкой своего израненного, обожжённого, истерзанного тела. Поняла сердцем, которое сейчас разрывалось в груди.
Дима не придёт.
И сдерживаться дольше не было сил. Её прорвало — отчаянным, громким, животным криком, который эхом заметался по пустому коридору больницы. И сквозь этот поток слёз и отчаяния прорвалось его имя. Оно вырвалось наружу диким, полным боли воплем, который разбил тишину вдребезги.
Этот крик, наполненный агонией, пролетел по коридору, врезался в дверь и поразил Диму, стоящего по ту сторону. Он был подобен выстрелу в упор — точный, громкий и смертельный. В одно мгновение этот звук стёр краски мира, уничтожил все чувства и оставил от него лишь пустую оболочку, в которой больше не теплилась жизнь.
Она поняла, он сделает всё — заплатит, организует, спасёт, вытащит с того света, отправит в лучшую клинику мира, — но сам не придёт. Он виноват в том, как она сейчас выглядит. Он это знает. Она знает. Он не войдёт в эту палату, не сядет на этот стул, не возьмёт её за руку, не посмотрит в глаза. Потому что между ними что-то сломалось. Потому что она врала. Потому что он узнал.
— Тая, — сказала она тихо, когда все слёзы высохли, и голос её был спокойным, слишком спокойным, как перед бурей. — Не надо. Не надо меня успокаивать. Я всё понимаю.
— Рит...
— Я всё понимаю, Тая. — Рита закрыла глаза, и из-под ресниц снова потекли слёзы. — Я сама виновата. Сама всё испортила. Сама.
Тая хотела что-то сказать, хотела возразить, хотела найти слова, которые могли бы утешить, но не нашла. Только сжала её руку сильнее, прижалась губами к замотанным бинтами пальцам и заплакала. Молча, без звука, чтобы Рита не слышала. Но Рита слышала. Всё слышала.
---
Дни потянулись бесконечной чередой. Белые, стерильные, одинаковые, как близнецы. Утро — обход врачей, чужие лица, чужие руки, которые трогают, перевязывают, колят. День — капельницы, уколы, таблетки, процедуры. Вечер — тишина и мысли, от которых хотелось выть в голос, биться головой о стену, разорвать себя на куски.
Врачи говорили между собой, думая, что она не слышит. Но она слышала. Всё слышала. «Глубокие ожоги второй-третьей степени». «Пластика потребуется многоэтапная». «Рубцы останутся, но швейцарцы обещают минимизировать».
Она лежала и смотрела в потолок. Считала трещинки на плитке. Думала о Лизе. О маленькой дочке, которая ждёт её. О том, что теперь, когда мама придёт, Лиза может испугаться. Может не узнать. Может отвернуться.
Врачи говорили, что Дима приходит каждое утро. Раньше всех, к открытию. Разговаривает с заведующим. Он был рядом — и его не было. Не зашёл ни разу. Ни разу не постучал в дверь, не посмотрел в глаза.