Выбрать главу

Он спасал её — и не хотел видеть.

Тая приходила каждый день. Сидела часами, держала за руку, рассказывала про Лизу — как она рисует, как поёт, как скучает по маме. Рассказывала про работу, про всякую ерунду, про новости по телевизору, лишь бы отвлечь, лишь бы заполнить тишину, в которой было слишком больно. Рита слушала, кивала, улыбалась сквозь бинты, а внутри у неё всё болело. Не от ожогов — нет, к ожогам она уже почти привыкла. От того, что Дима так и не пришёл.

Она разговаривала с Лизой по телефону. Дочка щебетала в трубку своим тоненьким голоском, рассказывала про садик, про подружек, про рисунки, которые она нарисовала для мамы, про то, что она скучает и ждёт, когда мама вернётся. Рита слушала её голос, зажимала трубку плечом, чтобы освободить руки, и плакала в подушку. Молча, беззвучно, чтобы никто не слышал. Потому что нельзя, чтобы Лиза знала, что маме больно. Нельзя, чтобы дети видели слабость. Дети должны знать, что мама сильная.

А по ночам она смотрела в окно.

Палата была на четвёртом этаже, и из окна была видна парковка для машин. Однажды она впервые увидела его. Тень под фонарём, у края стоянки. Он стоял, прислонившись к капоту своего чёрного внедорожника, и смотрел на её окно. Стоял неподвижно, как статуя, как памятник самому себе. Стоял долго — может, час, может, два. Потом сел в машину и уехал.

Потом он приехал снова. И опять. Каждую ночь она видела его тень под фонарём. Каждую ночь он стоял и смотрел на её окно. И каждую ночь она не звала. Не потому что не хотела — потому что боялась. Боялась, что он войдёт, посмотрит на неё, на эти бинты, на эти шрамы, которые останутся навсегда, и увидит в её глазах то, что она так старательно прятала. Свою вину. Свою ложь. Свой стыд. И боялась, если позовёт, а он не придёт.

Она не выдержала бы его взгляда.

Так прошёл месяц.

Тридцать дней и тридцать ночей. Месяц боли, лекарств, перевязок, бесконечных процедур, разговоров с Таей и молчаливых ночей, когда она смотрела на тень под фонарём и беззвучно плакала в подушку. Месяц, за который она привыкла к мысли, что останется со шрамами. Что прежней красоты не будет никогда. Что мужчины будут отворачиваться, дети — пугаться, а зеркала — врать, показывая чужую женщину с рубцами на лице.

Врачи говорили, что швейцарская клиника творит чудеса. Что современная пластическая хирургия способна на невозможное. Что шрамы можно сделать почти незаметными, если работать с лучшими специалистами. Но Рита знала: чудес не бывает. Она видела своё лицо, когда медсестры меняли повязки. Видела эти красные, воспалённые рубцы на щеке. Видела, как сморщилась кожа, как изменились черты.

Впервые она посмотрела на себя в зеркало через три недели после аварии. Медсестра принесла маленькое ручное зеркальце, чтобы Рита могла увидеть, как идёт заживление. Рита взяла его дрожащими руками, поднесла к лицу — и замерла.

Из зеркала на неё смотрела чужая женщина. Незнакомка с красными, ещё не зажившими рубцами на щеке и на лбу, с запёкшимися губами, с глазами, в которых застыла такая тоска, что хоть вой. Красавица, которой она была когда-то, исчезла. Растворилась в дыму той горящей машины. Осталась та, кого теперь будут бояться дети. Та, от кого будет отворачиваться мужчины. Та, кого Дима никогда больше не захочет видеть.

— Ничего, — шепнула она своему отражению, и голос её был тихим, но твёрдым. — Лиза есть. Лиза меня любит любой. И ладно. И ладно, бог с ним, со всем.

Но внутри всё кричало. Всё рвалось на части от боли, которая была сильнее любой физической. От потери себя. От потери надежды. От потери любви, которая так и не успела стать счастьем.

---

В ночь перед вылетом она легла спать пораньше. Завтра — Швейцария, завтра — новая жизнь, завтра — попытка стать прежней, попытка вернуть себя, попытка начать всё сначала. Она долго ворочалась, не могла найти положения, в котором не болело бы, но сон всё же пришёл. Глубокий, без сновидений, без мыслей, без снов — просто чёрная пустота, в которую она провалилась, как в омут.

Она проснулась от того, что кто-то зажал ей рот.

Мгновенный, животный ужас пронзил всё тело. Рывок, выброс адреналина, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, бешено, как птица в клетке. Рита открыла глаза и в тусклом свете ночника, который всегда горел в палате, увидела их. Глаза.

Страшные, бешеные, безумные глаза, знакомые до боли, до крика, до ледяной дрожи в позвоночнике. Глаза, которые она надеялась никогда больше не увидеть в этой жизни. Которые видела в самых страшных кошмарах. Которые преследовали её все эти годы, даже когда она думала, что избавилась от них навсегда.