Лёша.
Её ю муж. Отец Лизы. Ублюдок, который бросил её беременную, одну, без денег, без поддержки, без ничего. Который вернулся, чтобы пить из неё деньги, шантажировать дочкой, угрожать, унижать, высасывать жизнь. Который довёл её до того, что она пошла на гонки, на ложь — лишь бы защитить своего ребёнка.
— Тихо, сука, — прошипел он, зажимая ей рот ладонью, и от него разило перегаром, потом и чем-то ещё, сладковатым, тошнотворным. — Дёрнешься — хуже будет. Поняла? Кивни, если поняла.
Рита забилась, попыталась ударить, лягнуть, укусить — но силы были неравны. Она только недавно начала вставать с кровати, руки ещё слабые после месяца лежания, тело чужое, не слушается, не подчиняется. А он навалился сверху, прижал к кровати всем весом, придавил, и в тусклом свете ночника блеснул шприц. Тонкий, страшный, с прозрачной жидкостью внутри.
— Спи, красавица, — услышала она сквозь пелену ужаса, и голос его был спокойным, даже довольным. — Спи. Ты мне ещё пригодишься.
Она дёрнулась в последний раз, пытаясь закричать, позвать на помощь, но ладонь зажимала рот, не давая издать ни звука. И тогда он воткнул шприц. Холодный укол в вену, а потом — огонь. Холодный огонь, который пополз по венам, замораживая изнутри, парализуя, убивая волю.
— Не тронь Лизу... — успела прошептать она, глядя в его безумные глаза.
— Да плевать мне на твою Лизу, — усмехнулся он. — Мне бабки нужны. А ты теперь — бабки. Ходячие деньги.
И темнота. Тёплая, липкая, бесконечная темнота накрыла её с головой, как одеялом. Последняя мысль, которая успела проскочить в её затухающем сознании, была о Диме. О том, что он так и не пришёл. О том, что она его больше никогда не увидит. О том, что они так и не поговорили, не объяснились.
И о Лизе. О маленькой Лизе, которая останется совсем одна. С чужими людьми. Без мамы. Без защиты. Без надежды.
А потом не стало ничего. Только тишина. Только тьма. Только пустота.
А в эту ночь под окнами было пусто — чёрный внедорожник уступил место темноте и ветру. Дима задыхался от фальши в шумном клубе. Он пытался вписаться в чужой праздник, в чужой смех, в чужую жизнь, судорожно примеряя на себя маску беззаботности, но счастье не клеилось, рассыпаясь пеплом в такт музыке.
Если бы только его автомобиль стоял там, внизу.
Если бы он был здесь, а не там.
Если бы...
Но история — жестокая штука. Она не приемлет этих двух слов, перечеркивая ими любую надежду.
---
Рита очнулась от тряски.
Резкой, противной, выбивающей душу тряски, от которой закладывало уши и стучали зубы. Голова раскалывалась так, будто по ней молотком били, во рту было сухо, как в пустыне, а глаза не хотели открываться — будто кто-то налил в глаза расплавленный свинец.
Где я? Господи, где я?
Рита сделала усилие, разлепила глаза и ничего не увидела. Темнота. Густая, непроглядная, хоть глаз выколи. Только где-то далеко впереди слабый просвет, и тряска, тряска, тряска, от которой всё тело ломило, как после пыток.
Она попыталась пошевелиться и поняла, что лежит на чём-то твёрдом и холодном. Металлический пол под спиной, вибрация от двигателя, которая отдавалась в каждой косточке, запах бензина, машинного масла и пыли. Автобус? Фургон? Грузовик? Она в машине. В какой-то машине, которая куда-то едет, увозит её в неизвестность, в темноту, в никуда.
И тогда память вернулась.
Удар. Больница. Бесконечные белые дни. Месяц боли, лекарств, перевязок и молчаливых ночей. А потом — ночь перед вылетом, рука, зажимающая рот, бешеные глаза и холодный блеск шприца. Лёша. Её муж.
— Очнулась, спящая красавица? — раздалось из темноты, и Рита вздрогнула всем телом, будто через неё пропустили электрический ток.
Голос шёл оттуда, где был просвет. Кабина. Он сидел за рулём, этот ублюдок, этот выродок, эта мразь, и вёз её куда-то в этой вонючей машине, как скотину, как мебель, как вещь.
— Лёша... — голос её сорвался, перешёл в хрип, в кашель, в сдавленный стон. — Лёша, куда ты меня везёшь? Что ты со мной сделал?
Из темноты донёсся смех. Недобрый, каркающий, безумный — так смеются только те, у кого давно поехала крыша, кто потерял человеческий облик и превратился в зверя.
— О, заговорила! А я уж думал, ты вообще сдохнешь по дороге. Столько дозы вкатил — лошадь бы сдохла, а ты живучая, оказывается. Крепкая ты у нас, Риточка. Жилистая. Это хорошо.
Рита приподнялась на локтях, пытаясь разглядеть его в темноте. Голова кружилась, тошнило, к горлу подкатывала желчь, руки дрожали, но страх был сильнее боли. Страх за себя. За Лизу. За то, что будет дальше.
— Куда ты меня везёшь, урод?! — закричала она, и крик вышел слабым, жалким, похожим на писк раненого зверька. — Отпусти меня немедленно!