Лиза... Прости меня, доченька. Прости, что я такая дура. Прости, что оставила одну...
Она уже не думала о побеге. Не думала о спасении. Не думала о Диме, о Тае, о прошлой жизни. Мысли гасли одна за другой, как свечи на ветру, оставляя только тьму. Осталась только темнота, и гул мотора, и холод, пробирающий до костей.
Наверное, так и сходят с ума, — подумала она отстранённо. — Сначала больно, потом страшно, потом пусто. А потом уже всё равно.
И долгая дорога в никуда. В Москву. К Виктору. В сад, где цветы не хотят уходить.
Рита закрыла глаза и провалилась в темноту. Без снов, без мыслей, без надежды.
---
Машина остановилась. Рита почувствовала это сквозь дремоту, сквозь то состояние полусна-полуяви, в котором находилась последние часы, — пограничное состояние между надеждой и отчаянием, когда уже не понимаешь, где реальность, а где бред. Глушитель кашлянул напоследок, двигатель заглох, и наступила тишина. Такая густая, вязкая, что заложило уши.
— Приехали, — донеслось из кабины. Голос Лёши был возбуждённым, каким-то даже радостным, как у ребёнка, которому пообещали новую игрушку. — Выходи, красавица. Сейчас ты устроишься по высшему разряду. Такие хоромы тебе и не снились.
Дверцы фургона распахнулись, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, смешанный с запахом хвои и дорогого парфюма, который доносился откуда-то со стороны. Рита зажмурилась от яркого света — уже светало, после темноты фургона этот свет был ослепительными, режущими глаза.
Она вылезла, еле держась на ногах. Ноги затекли и казались чужими, деревянными, тело ломило после многочасовой тряски, голова кружилась так, что приходилось хвататься за стенку фургона, чтобы не упасть. Лёша схватил её за локоть, больно сжал, потащил куда-то.
Рита подняла глаза — и обомлела.
Особняк. Трёхэтажный, из светлого камня, с колоннами, с огромными арочными окнами, за которыми горел тёплый, уютный свет. Вокруг — ухоженная территория, идеальные газоны, аккуратно подстриженные кусты, дорогие деревья, подсвеченные снизу фонарями. Дорожки выложены мраморной плиткой, везде скульптуры, фонтанчики, скамеечки. Красиво. Дорого. До мурашек страшно.
Господи, куда я попала? Что это за место?
Они подошли к воротам. Лёша нажал кнопку домофона, вставил лицо в камеру, зачем-то поправил воротник, будто его тут ждали как дорогого гостя.
— Я привёз товар, — сказал он в динамик, и голос его дрожал.
Щелчок. Ворота бесшумно открылись.
Их встретил охранник — высокий, широкоплечий, в строгом чёрном костюме, с наушником в ухе, с идеальной выправкой военного. Оглядел Риту цепким, профессиональным взглядом — оценил, просканировал, запомнил. Кивнул куда-то в сторону.
— Проходите. Виктор Аркадьевич примет вас в малой гостиной. Вас проводят.
Они шли по длинному коридору. Рита смотрела по сторонам и не верила своим глазам. Картины на стенах — настоящие, маслом, в тяжёлых позолоченных рамах. Дорогая мебель из тёмного дерева, хрустальные люстры, мраморные полы с затейливым рисунком. Это был не дом — это был дворец. Дворец, в который её привезли, чтобы продать, как какую-то редкую зверушку.
«Господи, Господи, Господи...»
— Заходите, — охранник открыл перед ними дверь и жестом пригласил войти.
Комната была небольшой, но роскошной до неприличия. Мягкие кожаные кресла, камин, в котором весело потрескивал огонь, столик с хрустальными графинами и бокалами. Стены обиты тканью, на полу — пушистый ковёр, в котором ноги утопали по щиколотку.
У окна стоял человек. Повернулся на звук шагов — и Рита увидела его.
Виктор.
Лет сорок пять, высокий, подтянутый, с идеальной осанкой, которую не скрывал даже расслабленный домашний пиджак. Светлые волосы зачёсаны назад, открывают высокий лоб, глаза серые, пронзительные, внимательные — такие глаза бывают у людей, которые привыкли видеть людей насквозь и никогда не ошибаться. Красивый. Ухоженный. Спокойный. И от этого спокойствия — ещё страшнее.
— Добрый вечер, — голос у него был приятный, бархатный, с лёгкой хрипотцой, как у диктора старой школы. — Проходите, присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома.
Лёша дёрнулся, засуетился, но садиться не стал. Вытолкнул Риту вперёд, как товар на витрину, как вещь, которую нужно продать подороже.
— Вот, — сказал он, и голос его дрожал от волнения и надежды. — Товар. Редкий экземпляр, Виктор Аркадьевич. Очень редкий. Такую днём с огнём не сыщешь.
Виктор подошёл ближе. Медленно, плавно, как хищник, который не хочет спугнуть добычу. Остановился в метре от Риты, посмотрел на неё внимательно, изучающе, будто считывал каждую чёрточку, каждую деталь.