Рита стояла ни живая ни мёртвая. Сердце колотилось где-то в горле, руки похолодели, в голове билась одна мысль: только не показывать страх, только не показывать, что мне страшно. Но страх был написан на её лице, в её глазах, в каждой клеточке её тела. Она это знала. И ничего не могла с этим поделать.
Взгляд Виктора скользнул по её лицу, задержался на бинтах, потом опустился ниже, на шею, на руки, снова вернулся к лицу. Он смотрел не как мужик в том грязном притоне — липко и похотливо. Он смотрел как искусствовед на картину, которую давно искал. Как коллекционер на новый, уникальный экспонат.
— Ожоги, — сказал он скорее себе, чем им. — Свежие, судя по бинтам. Месяц, не больше. Аккуратные повязки, видно, что ухаживали профессионально. Лицо... даже сквозь марлю видно, что красивое. Правильные черты, точеные, породистые. А шрамы...
Он протянул руку — медленно, давая ей возможность отстраниться, но Рита не могла пошевелиться, будто парализованная. Он осторожно, почти невесомо коснулся бинта на её щеке, провёл пальцем по марле.
— Шрамы сделают тебя ещё красивее, — сказал он спокойно, будто сообщал погоду на завтра. — Уникальнее. Понимаешь? Таких, как ты, больше нет нигде. Ни одной похожей. Ты будешь пользоваться спросом, поверь мне. У меня глаз намётан.
Рита молчала. Она не могла говорить. Язык прилип к гортани, мысли застыли, как вода в мороз, тело перестало слушаться. Она только смотрела на него огромными, полными ужаса глазами и чувствовала, как ледяная волна страха растекается по венам, замораживая всё внутри.
Он купит меня. Он меня купит, и я никогда не вернусь домой. Никогда не увижу Лизу. Никогда не увижу Диму. Никогда.
Виктор перевёл взгляд на Лёшу. Тот переминался с ноги на ногу, нервно теребил край куртки.
— Сколько? — коротко спросил Виктор.
Лёша сглотнул, замялся, облизал пересохшие губы. В глазах его загорелся нехороший огонёк — жадность, смешанная со страхом.
— Миллион, — выпалил он и замер, ожидая реакции. — Долларов.
Виктор посмотрел на него. Секунду. Две. Потом рассмеялся. Не зло, не издевательски — искренне, от души, будто услышал лучший анекдот в своей жизни. Он смеялся, запрокинув голову, и смех его звенел в этой роскошной комнате, отражаясь от стен.
— Миллион? — переспросил он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Миллион долларов? Ты, я вижу, большой шутник. Оценил. Давно так не смеялся.
Лёша побледнел. Краска схлынула с его лица, оставив серую маску.
— Но она... она же уникальная! Вы сами сказали! Шрамы, красота, редкость...
— Уникальная, — согласился Виктор, и смех его прекратился так же внезапно, как начался. Лицо стало серьёзным, холодным, как мрамор. — Я дам тебе двести тысяч. Это более чем щедро. Мне ещё вкладываться в неё, делать из неё конфетку. Так что двести, и будь доволен.
Лёша открыл рот, хотел что-то сказать, возразить, но Виктор уже потерял к нему интерес. Щёлкнул пальцами — и тотчас откуда-то из-за двери появились двое охранников, молчаливые, быстрые, взяли Лёшу под руки.
— Двести тысяч получишь на выходе, — бросил Виктор, уже не глядя на него. — И чтобы я тебя больше никогда здесь не видел. Никогда. Если узнаю, что ты кому-то рассказал об этом визите — найду. И разговор будет коротким. Ты меня понял?
— Да... да, конечно... — залепетал Лёша, пятясь к двери. — Я понял, всё понял, спасибо, Виктор Аркадьевич...
Его выволокли. Дверь закрылась.
Рита осталась одна с Виктором.
Стояла посреди роскошной комнаты, ни живая ни мёртвая, и смотрела на огонь в камине. Мысли путались, скакали, как бешеные, но одна была чёткой, ясной, выжженной калёным железом:
Двести тысяч. Её продали за двести тысяч долларов. Как мебель. Как картину. Как породистую собаку.
— Присядь, — услышала она голос Виктора.
Он подошёл, взял её за локоть — осторожно, бережно, почти нежно, как дорогую гостью, — и подвёл к креслу. Рита села. Не потому что хотела — ноги просто подкосились, отказали, перестали держать.
Виктор сел напротив. Смотрел на неё спокойно, выжидающе, сложив руки на коленях.
— Ты, наверное, хочешь пить, есть, в туалет? — спросил он участливо, будто интересовался здоровьем старой знакомой. — С дороги всегда хочется. Мы скоро всё организуем. Но сначала я должен тебе кое-что объяснить.
Рита молчала. Смотрела в одну точку, на языки пламени в камине. Внутри была пустота. Абсолютная, чёрная, выжженная дотла пустота.
— Ты сейчас, наверное, думаешь, что попала в ад, — продолжил Виктор спокойно. — Что тебя будут насиловать, пытать, морить голодом. Ничего этого не будет. Здесь тебя никто не тронет пальцем. У меня другие методы.