Выбрать главу

И когда боль чуть отступила, когда мушки рассеялись, а сердце перестало биться где-то в горле, — она увидела.

Хрупкая фигура в белом возле её кровати.

Тая.

Она сидела на жёстком больничном стуле, вжавшись спиной в спинку. Её руки — тонкие, почти прозрачные — лежали на коленях ладонями вверх, открытые, беззащитные.

И глаза.

Рита не видела таких глаз у Таи. Сейчас в её глазах не было ничего от той Таи.

Там был ужас. Не тот поверхностный, бытовой испуг, что проходит с первым глотком кофе. Нет. Это был ужас вселенский, глубинный, тот, что поселяется в душе и живёт там, разъедая её изнутри, как кислота. Ужас человека, который увидел то, что видеть не стоит. Который знает то, что нельзя знать.

— Тая… — голос Риты прозвучал хрипло, сдавленно, будто не её, будто чужой, будто она разучилась говорить за эти дни беспамятства.

Она попыталась приподняться, опереться на локти, сесть — и боль в рёбрах пронзила её белым, раскалённым, беспощадным огнём. Не ожог — нет, это было глубже, внутри, там, где кости встречаются с дыханием, где каждый вдох становится пыткой, где тело кричит: «Не двигайся! Не дыши! Не живи!»

Она вскрикнула — коротко, сдавленно, закусив губу, чтобы не разбудить тишину этой палаты окончательным, бесповоротным воем. Зажмурилась. Вцепилась пальцами в край подушки так, что ногти, наверное, оставили там белые, полулунные следы.

А когда открыла глаза — Тая не шевелилась.

Она замерла. В палате повисла тишина, нарушаемая только этим проклятым, монотонным писком аппаратуры, отсчитывающим секунды, минуты, вечность. Она смотрела на Риту так, словно та была призраком. Словно не верила, что она вообще может двигаться, дышать, говорить. Словно боялась, что одно неосторожное движение — и всё исчезнет, растворится в этом белом, стерильном, равнодушном свете.

— Рита… — голос Таи дрогнул, сломался, рассыпался на осколки. — Ты в больнице. Авария. Ты…

Она не договорила.

Потому что Рита смотрела на неё — и вдруг вспомнила.

Вспомнила всё.

Свет фар. Скрежет металла. Его лицо перед ударом. И этот звук — страшнее любого крика, любой сирены, любого взрыва, — звук собственной жизни, разбивающейся вдребезги о бетонную стену реальности.

— Тая… — выдохнула она. — Таяяя…

И слёзы брызнули из глаз тихим, обессиленным, бесконечным потоком.

Не рыдания. Не истерика. Просто влага, которая копилась где-то глубоко внутри все эти дни, недели, годы — и наконец нашла выход. Просто вода, солёная, горячая, живая, стекающая по вискам, затекающая в уши, пропитывающая больничную подушку, на которой лежала её голова — та самая, что чуть не разбилась насмерть в ту проклятую, последнюю, роковую ночь.

С начала она плакала молча. Беззвучно. Только вздрагивали плечи, только срывалось дыхание, только пальцы судорожно сжимали край одеяла, будто это было единственное, что удерживало её в этой реальности, не давало провалиться обратно в чёрную, милосердную пустоту. Только тогда, когда она поняла, что он больше не придёт, палату и весь этаж больницы разорвёт её жуткий крик.

И Тая — наконец, наконец — сломалась.

Она подалась вперёд, схватила Риту за руку, прижала к своей груди, к своему бешено колотящемуся сердцу, и заплакала вместе с ней. Без слов. Без вопросов. Без ответов.

Просто две женщины в белой, стерильной, бесконечно чужой палате.

Просто Рита.

Которая ещё не знала, что левая сторона её лица — та самая, которую он целовал, которой касался, в которую смотрел, — ещё долго не будет прежней.

Глава 2. ПРИЗРАК

В больнице пахло смертью и хлоркой — той особой, въедливой, промораживающей до костей стерильностью, которая не маскирует тлен, а лишь подчеркивает его безнадежность, выставляет напоказ, как товар в витрине морга. Дима стоял на лестничной клетке служебного выхода, куда принципиально не заходили ни врачи, ни посетители, — это была ничейная земля, буферная зона между миром живых, сражающихся за каждое дыхание под капельницами, и тем, другим, куда он только что едва не отправил свою Риту собственными руками. Здесь было холодно, пахло сыростью и старыми окурками, прилипшими к бетонному полу многолетней, невыкуренной горечью, и сюда не долетал тот мерзкий, стерильный гул реанимации — тонкий, противный, похожий на комариный писк над ухом умирающего.

Он прислонился спиной к стене и сполз по ней прямо на грязный пол — безвольно, тяжело, как мешок с мокрым песком, из которого выпустили воздух. Руки до сих пор дрожали. Он смотрел на них и не узнавал. Ссадины, кровь, копоть. Чужая кровь. Ее кровь. Она въелась в линии судьбы на ладонях, забилась под ногти черной, траурной каймой, и сколько он ни тер пальцы друг о друга, пытаясь стереть эту память, — не стиралась. Только размазывалась, становилась частью его кожи.