Выбрать главу

Он кликнул мышкой. Страница переключилась с томным, едва слышным шелестом — звук перелистываемой страницы, дорогая мелочь, которая создаёт атмосферу.

И Дима увидел.

Фотографии. Девушки. Красивые, очень красивые, невероятно красивые, но каждая — с изюминкой. С той самой особенностью, которая делает обычную красоту уникальной, неповторимой, штучной. У одной — родимое пятно на пол-лица, но такое, что не портило, а делало её похожей на дорогую картину, на произведение искусства. У второй — шрам через всю щёку, и она улыбалась, будто это её главное украшение, её гордость, её изюминка. У третьей — татуировки по всему телу, замысловатые, как на полотнах старых мастеров, переплетающиеся в причудливые узоры.

Семь фотографий. Семь девушек.

Под каждой — имя. Не настоящие, придуманные. Звучные, красивые, дорогие.

Астра — девушка с родимым пятном. Тёмные волосы, светлая кожа, на лице — тёмное пятно, но оно не уродовало её, а делало похожей на падшего ангела.

Венера — со шрамом. Тонкий, едва заметный шрам от брови до скулы, но в её глазах было столько жизни, что шрам казался не недостатком, а наградой.

Ника — вся в татуировках. Тело её было расписано так искусно, что казалось, на ней нет кожи — только сплошное полотно, ожившая картина.

Стелла — с асимметрией лица. Лёгкая, едва заметная асимметрия делала её похожей на античную статую, на греческую богиню, которую ваял скульптор, не стремившийся к идеальной симметрии.

Ирис — с необычным разрезом глаз. Раскосые, чуть кошачьи, они смотрели с фотографии с такой глубиной, что хотелось провалиться в них.

Нефера — с рисунком на пол-спины. Татуировка, изображающая египетскую богиню, занимала всю спину и переходила на плечи.

Лира — самая юная, с детским ещё лицом, но с глазами, в которых уже не было ничего детского.

И описание. Сухое, но ёмкое, как медицинская карта, смешанная с рекламным проспектом. Рост, вес, цвет глаз, особые приметы, характер, темперамент, любимые позы. И цена. Цифры, от которых у обычного человека глаза бы полезли на лоб, а сердце остановилось бы от осознания, сколько может стоить человеческая жизнь.

— Семь, — выдохнул Марк. — Семь баб. Как экспонаты. Как картины в музее.

— Риты здесь нет, — быстро сказал Егор, листая страницы. — Я всё проверил. Её здесь нет. Она пока не в базе.

Дима выдохнул. Выдохнул так, будто всё это время не дышал. Но выдох получился рваным, неспокойным, дрожащим.

— Пока, — жёстко повторил он. — Что значит «пока», Егор?

— То и значит, — Егор развернулся к нему, посмотрел прямо в глаза, не отводя взгляда. — Он её готовит. Короче, есть слухи, через пятых-десятых, через людей, которые оттуда вышли, через тех, кто работал на него и сбежал, — им стирают память. Полностью. Абсолютно. До ноля.

Он говорил быстро, чётко, чеканя слова, будто боялся, что не успеет, что Дима перебьёт, что слова застрянут в горле:

— Они говорят, улыбаются, делают всё как обычные люди. Они могут поддерживать беседу, шутить, даже флиртовать. Но они пустые. Понимаешь? Пустые внутри. Пустой взгляд, заученные реплики, как у актёров, которые играют одну и ту же роль тысячи раз. Они не помнят себя. Не помнят, кто они, откуда, кого любили, кто их ждёт. Ничего. Абсолютно ничего.

Дима слушал, и с каждым словом внутри него что-то закипало. Закипало, закипало, поднималось откуда-то из живота, из груди, из горла — и вдруг забурлило, заорало, рванулось наружу, требуя выхода.

— Она сейчас в обработке, — продолжал Егор, не останавливаясь. — Врачи, психологи, гипноз, препараты. Это не быстро. Но это происходит прямо сейчас, пока мы тут сидим. Когда она станет «готовой», когда память сотрут до основания, когда она станет послушной куклой, красивой, улыбающейся, но пустой — тогда он добавит её сюда. Под новым именем. И выставит на продажу. Как товар. Как вещь. Как экспонат.

Дима молчал. Молчал и смотрел на экран, но уже ничего не видел.

— И я не знаю, что будет тогда, когда мы её вытащим, — голос Егора дрогнул впервые за весь разговор. — Что она за человек будет. Сможет ли она вообще быть человеком. Справишься ли ты, Дима? Она не узнает ни тебя, ни даже свою дочь. Ни-че-го. Вообще ничего. Ни твоего лица, ни своего имени, ни того, что было между вами. Всё, что вы пережили, всё, что вы чувствовали, — выкинут, как мусор.

Дима сжал кулаки так, что костяшки побелели до прозрачности, а ногти впились в ладони до крови. Он даже не почувствовал боли.