Выбрать главу

Дима с Марком подскочили как ужаленные, как подброшенные пружиной. Сердце выпрыгивало из груди, адреналин ударил в голову так, что потемнело в глазах. В два шага они были возле Егора, спотыкаясь о мебель, о собственные ноги, о страх.

— ЧТО?! ЧТО, БЛЯДЬ! ЕГОР! — заорал Дима, хватая его за плечо, тряся, пытаясь вытрясти ответ быстрее, чем тот успеет сказать.

Егор посмотрел на Диму. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом, полным сочувствия и боли. Таким взглядом, каким смотрят на человека, которому сейчас скажут что-то непоправимое. Медленно, словно нехотя, словно оттягивая неизбежное, повернул к ним ноутбук.

И мир Димы схлопнулся.

Рассыпался на миллион осколков. Провалился в чёрную дыру. Перестал существовать.

На экране была она.

Луна.

Фотография. Рита. Но не та Рита, которую он знал. Не та, что смеялась, запрокинув голову, глядя на него. Не та, что шептала его имя, прижимаясь к нему всем телом. Не та, что смотрела на него с любовью и нежностью, от которых у него внутри всё переворачивалось.

Совсем другая.

Она сидела вполоборота, чуть склонив голову, и в этой позе было столько отточенной, профессиональной грации, что у Димы свело скулы. Волосы убраны в низкий, элегантный пучок, открывающий лицо, шею, линию плеч. Идеальный, безупречный макияж, подчёркивающий глаза, делающий их огромными, глубокими, загадочными. Дорогое, струящееся платье из натурального шёлка, глубокого синего цвета, цвета ночного неба, закрытое, почти целомудренное, но при этом облегающее фигуру так, что становилось ясно — это платье стоит целое состояние. Поза — расслабленная, уверенная, отточенная до миллиметра, как у топ-модели на обложке самого дорогого журнала.

Но главное было не в этом.

Главное — шрам.

Тот самый ожог, который должен был её изуродовать, сделать уродливой, спрятать от мира, был превращён в произведение искусства. От виска, плавно спускаясь по скуле к уху — неровная, рваная, страшная линия шрама была покрыта тончайшим, филигранным рисунком золотой краской. Не замазана, не скрыта, не заретуширована — подчёркнута. Выделена. Сделана главной деталью, центром композиции, тем, на что падает взгляд в первую очередь.

Техника кинцуги — древнее японское искусство подчёркивать трещины золотом, делать их частью красоты, превращать недостаток в достоинство. Шрам сиял на её лице, как дорогое украшение, как знак отличия, как печать уникальности, как клеймо, которое теперь принадлежало не ей, а этому проклятому месту.

Рита улыбалась. Улыбка была идеальной, профессиональной, отрепетированной до автоматизма, до миллиметра, до той самой кривизны губ, которая считается эталоном. Но глаза... Боже, её глаза.

Пустые.

Абсолютно, бездонно, страшно пустые.

Красивые, как у самой дорогой куклы в самой дорогой витрине, но мёртвые. В них не было ничего. Ни боли, которую она должна была чувствовать от этого шрама. Ни радости от того, что она жива. Ни памяти о нём, о Лизе, о прошлом. Ничего. Абсолютно ничего. Только пустота. Только стекло. Только отражение того, кто смотрит, но не то, что внутри.

Под фотографией — описание. Дима читал и чувствовал, как внутри него разрываются какие-то струны, одна за другой:

«Луна. Новый цветок в нашей оранжерее.

Уникальный экземпляр с редкостной энергетикой и глубокой внутренней красотой. Шрам на лице, выполненный в технике золотого сечения кинцуги, придаёт ей загадочность и глубину, недоступную обычным женщинам. Кажется, что сама судьба отметила её своей печатью, сделав неповторимой.

Идеальные пропорции тела, бархатная кожа, глубокий, проникающий в самую душу взгляд. Луна создана для тех, кто ищет не просто тело, а душу — даже если сама она об этом не помнит. Её присутствие успокаивает, завораживает, заставляет забыть о суете внешнего мира.

Доступна для эксклюзивного общения и близости. Особые условия обсуждаются индивидуально с постоянными клиентами клуба».

И ниже. Цифры.

300 000 евро.

Дима смотрел. Смотрел и не мог оторваться. На её лицо. На её пустые глаза. На этот проклятый золотой шрам. На цену, которая горела на экране, как приговор.

— СУКА-А-А-А! — заорал он так, что, казалось, стены дома затряслись, а где-то в посёлке залаяли собаки. — ТВАРЬ! УРОД ЁБАНЫЙ! Я ЕГО УБЬЮ, МРАЗЬ! СВОИМИ РУКАМИ УБЬЮ, ГНИДУ! ОН ДУШУ ИЗ НЕЁ ВЫНУЛ!

Он впился глазами в монитор, увеличил фотографию, смотрел и смотрел на свою Риту. На ту, которая уже ничего не помнила. Которая улыбалась чужой, продажной улыбкой. Которая стоила триста тысяч евро за день — как дорогая проститутка, как эксклюзивный товар, как вещь в витрине.