Дима вскочил. Вскочил, не чувствуя ног, не чувствуя тела, не чувствуя ничего, кроме слепой, всепоглощающей ярости. Схватил со стола первое, что попалось под руку — тяжёлую мраморную пепельницу — и со всей силы, со всей ненавистью, на которую был способен, швырнул в стену.
Пепельница разбилась вдребезги, оставив глубокую вмятину в гипсокартоне, осколки брызнули во все стороны, но он даже не заметил.
— А-А-А-А! — заорал он, хватая стул, взмахивая им, как дубиной, круша всё вокруг. Ножка стула отлетела с противным треском, он отшвырнул остатки в угол, пнул журнальный столик, тот перевернулся, разлетелся на части, стеклянная столешница разбилась с оглушительным звоном.
Дима метался по комнате, как раненый зверь, как загнанный в угол хищник, как безумец. Крушил всё, до чего мог дотянуться: опрокинул торшер, снёс со стены картину, разбил ещё одну рамку с фотографией, пнул диван, сорвал штору с карниза. Орал, рычал, задыхался от ярости, от боли, от бессилия.
— ОН ЕЁ УКРАЛ! ОН ДУШУ ЕЁ УКРАЛ! КАК ОН ПОСМЕЛ?! КАК ОН, БЛЯДЬ, ПОСМЕЛ?! ОНА ЖЕ МОЯ! ОН ИЗ НЕЁ КУКЛУ СДЕЛАЛ! ПУСТУЮ КУКЛУ!
Он схватил вазу, тяжёлую, пустую, которая стояла как предмет интерьера, — и со всей силы швырнул её в окно. Стекло разбилось с оглушительным грохотом, осколки брызнули на пол, холодный утренний воздух ворвался в комнату, зашевелил шторы, принёс запах сырости и свободы, которой у него не было.
— СУКА! СУКА! СУКА! — хрипел он, задыхаясь, падая на колени посреди битого стекла и обломков. — ЧТО ОН С НЕЙ СДЕЛАЛ?! ЧТО?!
Марк и Егор не вмешивались. Они стояли в стороне, молчали, смотрели. Знали: сейчас нельзя. Сейчас нельзя подходить, нельзя трогать, нельзя говорить. Сейчас пусть выпустит пар. Пусть выплеснет эту ярость, эту боль, это отчаяние. Иначе сгорит изнутри, разорвёт себя на части, сломается окончательно.
— ОН У НЕЁ ВСЁ УКРАЛ! ВСЁ! ПАМЯТЬ, ДУШУ, ЖИЗНЬ! ОНА ТЕПЕРЬ ДАЖЕ РЕБЁНКА НЕ ВСПОМНИТ! ОНА БУДЕТ СМОТРЕТЬ НА НЕЁ И НЕ ЗНАТЬ, КТО ЭТО!
А потом так же внезапно, как начал, остановился.
Замер посреди комнаты, среди обломков, битого стекла, разбросанных вещей, среди этого хаоса, который сам и устроил. Стоял, тяжело дыша, опустив голову. Постоял секунду. Две. Пять. А потом медленно, очень медленно, словно каждое движение причиняло невыносимую боль, опустился на пол.
Сел. Ноги согнуты в коленях, локти упёрты в колени, голову взял в руки и замер.
Замер так, что перестал быть похожим на живого человека. Превратился в статую. В изваяние. В памятник собственной боли.
Молчал.
Жутко было это молчание.
Оно было страшнее любых криков, любых проклятий, любых истерик. Оно было таким густым, таким тяжёлым, таким безысходным, что, казалось, заполнило всю комнату, вытеснило воздух, придавило всех к полу.
Тишина повисла в комнате такая, что её можно было резать ножом и резать бесконечно — она всё равно оставалась. Только ветер задувал в разбитое окно, шевелил шторы, приносил холод и запах утра. Где-то далеко запела птица — первая, предрассветная, но её пение казалось здесь неуместным, чужим, из другой жизни.
Марк и Егор стояли, не двигаясь. Смотрели на него. На брата. Который сейчас был где-то далеко, в своей боли, в своём аду, куда они не могли войти. Молчали. Боялись дышать.
Дима молчал.
А на экране ноутбука, который чудом уцелел на краю стола, чудом не разбился, чудом остался включённым, всё ещё светилась улыбающаяся Рита. Луна. Новый цветок в проклятом Саду.
С пустыми глазами.
С золотым шрамом.
С ценником в триста тысяч евро.
И с душой, которой больше не было.
Глава 9. ЛИЗА. ДИМА. СТЕКЛЯННЫЙ ДОМИК
Рита
Утро второго дня встретило Риту серым, размытым светом за высоким окном.
Она сидела на краю огромной кровати в комнате, которая была красивее всего, что она видела в своей жизни. Шёлковые простыни телесного цвета, тяжёлые бархатные шторы, антикварная мебель из тёмного дерева, свежие цветы в хрустальной вазе на прикроватном столике. Ванная комната с мрамором и золотыми кранами, где всё пахло дорогими маслами и чем-то сладковатым, усыпляющим. Платья в шкафу, которые сидели на ней как влитые, хотя она их никогда не выбирала и никогда не видела раньше.
Вчера был день покоя.
Её накормили изысканной едой, которую она почти не чувствовала на вкус. Напоили водой с лимоном в тонком хрустальном стакане. Дали принять ванну с лепестками роз — Рита смотрела на эти лепестки и не понимала, зачем они. Перевязали шрамы, обработали кожу какими-то дорогими мазями, пахнущими травами и деньгами. С ней говорили мягко, ласково, как с ребёнком или с больной. Женщина в белом халате — психолог? врач? просто надзирательница? — сидела рядом, улыбалась, задавала вопросы, на которые Рита отвечала односложно, потому что внутри было пусто и страшно.