Выбрать главу

Он сидел так, наверное, целую вечность. Или пять минут. Здесь, в этом безвременье больничных коридоров, часы текли иначе — вязко, тягуче, как застывающая смола, в которой навсегда застывали лица, звуки, мгновения.

Внизу хлопнула тяжелая металлическая дверь, звук ударился о бетонные стены, размножился эхом, и через две ступеньки, сбивая дыхание, ломая ритм, взлетели двое.

— Димка! — Марк ворвался на площадку первым — огромный, разъяренный. Следом Егор, бледный до синевы. — Димка, что, блядь, случилось? Я звоню — не берешь. Егор звонит — глухо. Мы уже трупы мысленно отпевать начали, думали, тебя самого в морг увезли!

Дима поднял голову. Посмотрел на них пустыми, выпитыми глазами — теми самыми, какими смотрят солдаты после боя, когда уже нечего сказать, потому что все слова сгорели в пороховом дыму вместе с товарищами. Попытался что-то сказать, но горло перехватило спазмом — жестким, болезненным, будто кто-то невидимый сдавил глотку ледяной рукой. Весь грязный, в саже, на скуле запеклась темная полоса — то ли масло, то ли ожог, то ли след от удара о стекло, когда он выламывал дверь, чтобы достать ее, чтобы вытащить из этого ада, который сам же и устроил.

Он разлепил губы. Голос сел, превратился в хрип, в жалкое подобие того низкого, уверенного баритона, которым еще вчера утром шептал ей на ухо «Доброе утро, соня».

— Я ее уничтожил... — сказал он. — Как и хотел. Как и должен был.

Егор дернулся, схватил его за плечо, встряхнул с такой силой, что голова Димы мотнулась, словно тряпичная, словно в этом теле вообще не осталось костей, одни сухожилия и боль.

— Димон, ты блядь что, хуйню несешь? Ты о чем? Ты можешь нормально, по-человечески, без этой своей ёбаной трагедии? Что стряслось?

Дима улыбнулся. Это была страшная улыбка — больная, надломленная, не имеющая ничего общего с весельем. Так улыбаются приговоренные к высшей мере, когда зачитывают приговор, — уже не страшно, уже все равно, уже конец. Уголок губ дернулся, на секунду показалось, что он сейчас заплачет, но глаза остались сухими. Пустыми. Выжженными дотла, как та машина на трассе.

— Пацаны... — выдохнул он. Воздух выходил из легких с хрипом, со свистом, будто каждое слово продиралось сквозь битое стекло. — Я дебил. Я конченый, последний, немыслимый дебил. Я ненавижу себя. Я её изуродовал. Понимаете? Не убил — хуже. Я сделал так, что она никогда уже не будет прежней. Я выжег на её лице свою подпись. Клеймо. Я — маньяк ёбаный, пацаны. Я хуже тех, кого мы сами валили в подворотнях.

Марк напрягся. Скулы свело так, что, казалось, кожа на них сейчас лопнет. Он сжал кулаки, и костяшки хрустнули — глухо, угрожающе. Но сдержался. Повысил голос, но старался говорить четко, цедить слова, чтобы до этого разбитого, разобранного на атомы Димона дошло сквозь пелену его самобичевания.

— Ты можешь толком объяснить, что произошло? Без этого твоего «я-все-разрушил»? По фактам. По порядку. Кто, где, когда. Дыши, мать твою, и говори. Давай.

Дима моргнул. Медленно, как человек, который слишком долго смотрел на солнце и теперь не видит ничего, кроме черных пятен. Взгляд на секунду сфокусировался на лице Марка — на этом родном, жестком, таком знакомом лице, — потом снова ушёл в пустоту, в серую, зернистую стену напротив.

— Это она, — тихо сказал он. Голос упал до шепота, интимного, почти исповедального. — Тот самый Призрак, за которым я гонялся. Эта женщина... с кучей масок. С которой я трахался, которой отдал свою душу и сердце, которую уговаривал переехать ко мне насовсем... — он запнулся, сглотнул, кадык дернулся судорожно, — ...это и есть та сука, что обвела меня вокруг пальца на трассе. Та, что смеялась мне в лицо. Та, кого я поклялся найти и... — он не договорил.

Егор замер. Переглянулся с Марком. В этом взгляде было всё: неверие, шок, и где-то глубоко — зарождающийся, ледяной ужас.

— Рита? — переспросил Егор тихо, почти одними губами. Слово вышло беззвучным, больше похожим на выдох, на молитву. — Вот прям твоя Рита? Которая нежная и воздушная?

Дима кивнул. Один раз. Потом еще раз, чаще, судорожно, словно заводной, сломанный механизм, который уже не может остановиться.

— Она. И где настоящая Рита... Где та, которую я узнал, которую, блядь, полюбил — по-настоящему, впервые за тридцать лет, — он оскалился, но это не было улыбкой, это была гримаса боли, — ...никто не знает. Может, её вообще никогда не существовало. Может, это была легенда, персонаж, роль. А я, идиот, повелся. Купился. Как последний лох.