Лиза. Дима. Стеклянный домик.
Утром третьего дня она проснулась с опухшими от слёз глазами и твёрдым решением: она не сдастся. Она будет держаться. Она запомнит эти три слова, чего бы ей это ни стоило. Она будет повторять их, пока может, пока дышит, пока жива. Хоть уже и не знала, что они значат.
Лиза. Дима. Стеклянный домик.
Она повторяла их снова, как молитву. Как заклинание. Как последнюю ниточку, связывающую её с тем, что было раньше.
---
Её снова привели в кабинет.
Снова Виктор в своём кресле, снова доктор Вернер с приборами, снова датчики на висках, на пальцах, на запястьях. Рита уже не сопротивлялась. Она сидела покорно, как кукла, как автомат, и делала, что говорят. Смотрела на точку, дышала ровно, проваливалась в темноту.
Голос доктора вёл её всё глубже и глубже, в самые тёмные уголки сознания.
— Ты помнишь, как тебя зовут? — спросил он, когда она уже была на грани сна и яви.
— Луна, — ответила она. Голос был ровным, спокойным, чужим, не её.
— Откуда у тебя этот шрам?
Она коснулась лица рукой, но движения были вялыми, замедленными, как во сне.
— Не знаю.
— Ты помнишь какие-нибудь имена из своей прошлой жизни? — голос доктора был настойчивым, но мягким. — Какие-то слова, которые крутятся у тебя в голове?
Рита молчала долго, очень долго. Внутри неё боролись две силы — та, что хотела забыть, и та, что цеплялась за жизнь.
— Лиза, — прошептала она. — Дима. Стеклянный домик.
Виктор подался вперёд, впился взглядом в её лицо. Доктор Вернер кивнул, поправил датчики, усилил сигнал.
— Хорошо, — сказал он. — А теперь слушай меня внимательно. Эти слова — просто шум. Они не имеют значения. Они не твои. Они чужие. Ты никогда не знала никакой Лизы. Никакого Димы. Никакого домика. Это сны, которые тебе снились. Это тени, которые исчезнут. Ты — Луна. Ты всегда была Луной. И ты будешь Луной всегда.
Рита плыла в темноте, и голос доктора вплетался в эту темноту, становился её частью, становился единственной реальностью.
— Сейчас я посчитаю до трёх, и ты проснёшься. Ты проснёшься новой. Ты проснёшься свободной. Ты проснёшься счастливой.
— Раз.
Лиза...
— Два.
Дима...
— Три.
Стеклянный домик...
Рита открыла глаза.
Она сидела в кресле, и в комнате было светло. Виктор улыбался. Доктор Вернер отключал датчики.
— Ну как ты? — спросил Виктор. — Как самочувствие, Луна?
Она посмотрела на него. Красивый мужчина. Дорогой костюм. Приятная улыбка.
— Хорошо, — сказала она. — Мне хорошо.
— Ты помнишь что-нибудь? — спросил доктор. — Какие-то имена? Какие-то события?
Рита задумалась. В голове было пусто. Совершенно, абсолютно пусто. Как в чистой комнате, из которой вынесли всю мебель.
Но вдруг — картинка. Яркая, как вспышка.
Маленький мальчик. Лет десяти, в светлой рубашке, бежит по лесу. Он смеётся, оглядывается на кого-то, кричит: «Смотри! Смотри, я первый! Догоняй!» И впереди, среди деревьев, среди зелени, блестят на солнце стеклянные стены. Маленький домик. Прозрачный, как мечта, как сон, как что-то невозможное и прекрасное.
— Нет, — сказала она, улыбаясь той улыбкой, которой её научили. — Ничего не помню.
Доктор Вернер удовлетворённо кивнул.
— Чисто, — сказал он Виктору. — Можете готовить.
---
Через час её вели в фотостудию, оборудованную прямо в особняке.
Яркий, слепящий свет, огромная камера на штативе, зонты, отражатели, стилисты, визажисты. Её усадили в кресло, поправили волосы, подкрасили губы дорогой помадой, выделили шрам, чтобы он был виден, но выглядел как украшение, как изюминка, как то, за что стоит платить огромные деньги.
— Улыбнись, — сказал фотограф, щёлкая затвором. — Представь, что ты самая счастливая девушка на свете. Что у тебя есть всё, о чём можно мечтать.
Рита улыбнулась.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
— Чуть поверни голову. Ещё. Хорошо. Замечательно. А теперь расслабленно, но с достоинством. Да, вот так. И улыбка. Шире. Ты счастлива. Ты очень счастлива.
Фотографии уходили в компьютер, обрабатывались, ретушировались, превращались в товар. В дорогой, эксклюзивный товар с уникальными характеристиками.
А в голове у Риты, пока она улыбалась в камеру, крутилась одна-единственная картинка. Снова и снова, как заезженная плёнка.