Выбрать главу

— Всё равно, — сказал он. — Всё равно он к ней прикасается. Смотрит на неё. Говорит с ней. А она даже не знает, что я существую.

Марк вернулся в комнату. Вид у него был задумчивый.

— Я поговорил с Аркадием, — сказал он. — Он обещал навести справки. Сказал, есть один человечек, который может помочь с рекомендациями. Но нужно время. Несколько дней.

— Несколько дней, — повторил Дима горько. — А её уже сегодня продали. Художнику. Гулять по парку.

Марк и Егор переглянулись.

— Мы найдём способ, Димка, — сказал Марк твёрдо. — Мы вытащим её. Но сейчас надо перевести дух. Ты на ногах не стоишь.

— Я не могу спать, — отрезал Дима. — Когда она там.

— А ты должен быть в форме, — возразил Марк. — Завалишься от усталости в ответственный момент — и всё, всё по пизде. Давай, ложись. Хотя бы пару часов. Мы с Егором покараулим. Если что — разбудим.

Дима хотел возразить, но сил не было. Тело ломило, голова гудела, глаза слипались. Он кивнул, рухнул на диван, даже не сняв куртки.

— Два часа, — пробормотал он. — Не больше.

— Ладно, — кивнул Марк.

Дима закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков кошмаров и лиц, которые он не мог узнать.

---

Он проснулся ровно через два часа — как будто внутренний будильник сработал. Вскочил, сразу подбежал к окну, схватил бинокль.

Вечерело. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Особняк Виктора светился огнями.

— Ну что? — спросил он, не оборачиваясь.

— Пока тихо, — ответил Егор. — Клиент ещё не приехал.

Дима смотрел в бинокль не отрываясь. Ждал.

И дождался.

Ровно в семь вечера к воротам особняка подкатил чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. Машина остановилась, ворота открылись, пропуская её внутрь.

Дима сжимал бинокль так, что, казалось, сейчас раздавит его.

Из машины вышел мужчина. Высокий, худой, с длинными волосами, собранными в хвост. Одет в дорогое пальто, шарф, очки в тонкой оправе. Художник. Блэквуд. Тот самый урод, который будет сейчас гулять с его Ритой.

— Сука, — выдохнул Дима. — Заходи, гад. Наслаждайся.

Марк подошёл сзади, положил руку на плечо.

— Дим, — сказал он тихо. — Мы найдём способ. Мы вытащим её.

Дима молчал. Смотрел, как фигура художника скрывается в дверях особняка. Как закрывается дверь. Как гаснет свет в прихожей.

— Я убью его, — сказал он спокойно. — Потом. Если он её тронет. Если хоть пальцем прикоснётся. Я убью его. И Виктора. И всех, кто там есть.

— Знаю, — ответил Марк. — Потом. А сейчас — ждём.

Дима опустил бинокль. Отошёл от окна, сел на стул, уставился в одну точку.

В голове крутилась одна мысль: она там, с ним. С чужим человеком. Смотрит на закат. Улыбается пустой улыбкой. И не знает, что он здесь. Что он ждёт. Что он умрёт за неё.

Ночь только начиналась.

---

Дима вышел на балкон, когда солнце уже почти коснулось горизонта.

Тёплый, летний вечер обнял его со всех сторон — мягкий ветер, запах цветущих садов, далёкий шум машин где-то за посёлком. Небо на западе полыхало оранжевым, розовым, золотым — такие краски бывают только в Подмосковье в редкие ясные вечера, когда природа решает напомнить человеку, что мир всё ещё прекрасен.

Дима смотрел на этот закат и ненавидел его.

Ненавидел каждое розовое облако, каждый золотой луч, каждую секунду уходящего солнца. Потому что где-то там, за этими деревьями, за этим забором, за этими стенами, его Рита смотрела на то же самое небо. С чужим мужчиной. С художником из Лондона. С тем, кто заплатил триста тысяч евро за право посидеть с ней рядом.

Он опёрся локтями о перила, сжал в руке бутылку виски, сделал большой глоток, обжигая горло, чувствуя, как огненная жидкость разливается по груди, пытаясь заглушить то, что заглушить было нельзя.

Рядом на перилах лежала пачка сигарет. Сегодня каждая затяжка была как глоток воздуха. Он закурил, жадно втянул дым, выпустил в тёплое вечернее небо.

Закат догорал. Медленно, красиво, невыносимо.

Она там. С ним. Смотрит на это же небо.

Он представил, как они сидят где-нибудь в парке особняка — наверняка там есть уютные скамейки, дорожки, беседки. Как этот долбаный художник что-то говорит ей своим бархатным голосом, а она слушает, кивает, улыбается той пустой, кукольной улыбкой. Как ветер играет её волосами, убранными в низкий пучок. Как золотой шрам на её лице ловит последние лучи солнца.

Дима зажмурился, тряхнул головой, отгоняя картинку. Сделал ещё глоток. Ещё затяжку.

Виски кончился быстро. Дима посмотрел на пустую бутылку, хмыкнул, отставил в сторону. Достал новую, открыл, снова приложился.

В голове шумело, но мысли не уходили. Наоборот — становились острее, чётче, невыносимее.

«О чём они говорят? О чём можно говорить с пустой куклой? О живописи? О закатах? О сестре, которая умерла?»

Дима сжал перила так, что, казалось, металл сейчас прогнётся. Костяшки разбитых кулаков заныли, но он не обратил внимания.

— Сука, — прошептал он в пустоту. — Сука, сука, сука.

Где-то вдалеке залаяла собака. В соседнем доме зажглись окна. Обычная жизнь, обычный вечер, обычные люди занимаются обычными делами. А он стоял на балконе с бутылкой виски и сходил с ума от того, что не мог до неё дотянуться.

Он попытался представить, что она чувствует. Но не мог. Потому что она ничего не чувствовала. Пустота. Абсолютная, выжженная пустота внутри красивой оболочки.

Если бы она знала, что я здесь. Если бы она хоть на секунду вспомнила моё лицо, мой голос, наши ночи...

Дима зажмурился, и перед глазами всплыла картинка из прошлого. Стеклянный домик в лесу. Они лежат на огромной кровати, смотрят на звёзды сквозь прозрачную крышу. Она смеётся, прижимается к нему, шепчет: «Как жаль, что это не навсегда». А он отвечает: «Будет навсегда. Я сделаю так, чтобы было навсегда».

Он сделал. Сделал, блядь.

Дима ударил кулаком по перилам. Больно, до крови, но легче не стало.

«Она не вспомнит. Ни меня, ни Лизу, ни тот домик. Ничего».

Он пил и курил, пил и курил, смотрел на дом Виктора, который уже почти утонул в сумерках. Там зажглись огни. Красивые, дорогие, уютные. Там она сейчас ужинала с этим художником? Или гуляла по парку? Или сидела на скамейке, слушая его рассказы о сестре?

— Какая у тебя была сестра, урод? — прошептал Дима, глядя в сторону особняка. — Красивая? Молодая? Тоже с пустыми глазами?

Ветер унёс его слова в темноту.

Виски кончился. Дима посмотрел на вторую пустую бутылку, хмыкнул, отставил в сторону. Достал третью.

Голова уже кружилась, мысли путались, но он не хотел останавливаться. Потому что если остановиться — придётся думать. А думать было невыносимо.

— Дима, — раздалось сзади. Марк вышел на балкон, встал рядом. — Ты как?

— Нормально, — ответил Дима, не оборачиваясь. Голос был пьяным, но твёрдым. — Закат смотрю. Красиво, блядь.

Марк посмотрел на небо, уже почти чёрное, только на западе алела тонкая полоска.

— Красиво, — согласился он. Помолчал. — Ты бы поел хоть. Целый день не жрал.

— Не хочу.

— Надо. Сил не будет.

Дима усмехнулся горько, сделал глоток прямо из горла.

— Сил? У меня есть силы, Марк. На один выстрел силы хватит. На остальное — похуй.

Марк молчал. Стоял рядом, смотрел в ту же сторону, куда смотрел Дима. Потом тихо сказал:

— Мы её вытащим. Я обещаю.

— Ты не можешь обещать, — ответил Дима. — Никто не может. Мы даже подойти к нему не можем. А она там. С каким-то хреном. Гуляет.

— Сегодня гуляет. А завтра мы что-нибудь придумаем.

Дима промолчал. Смотрел на особняк, на огни, на тени, мелькающие за окнами.

— Как думаешь, — спросил он вдруг, — она счастлива? По-настоящему? Или просто улыбается, потому что научили?

Марк не знал, что ответить. Просто положил руку ему на плечо.

Дима стоял так долго, очень долго. Пока небо не стало совсем чёрным, пока не зажглись звёзды, пока в особняке не погасла половина окон.

— Марк, — сказал он наконец. — Иди спать. Я ещё постою.

— Ты сам-то...

— Я сказал — иди.

Марк вздохнул, но спорить не стал. Ушёл в комнату.

Дима остался один. Пил и курил. Смотрел на дом, где была его Рита.

Где-то там, в темноте, она сейчас, наверное, ложилась спать. Или уже спала. Или смотрела в потолок пустыми глазами, не помня, кто она и откуда.

А он стоял здесь, пьяный, разбитый, сходящий с ума, и не мог ничего сделать.

Ночь была тёплой и красивой.

Дима ненавидел её за это.