Выбрать главу

Виски кончился быстро. Дима посмотрел на пустую бутылку, хмыкнул, отставил в сторону. Достал новую, открыл, снова приложился.

В голове шумело, но мысли не уходили. Наоборот — становились острее, чётче, невыносимее.

«О чём они говорят? О чём можно говорить с пустой куклой? О живописи? О закатах? О сестре, которая умерла?»

Дима сжал перила так, что, казалось, металл сейчас прогнётся. Костяшки разбитых кулаков заныли, но он не обратил внимания.

— Сука, — прошептал он в пустоту. — Сука, сука, сука.

Где-то вдалеке залаяла собака. В соседнем доме зажглись окна. Обычная жизнь, обычный вечер, обычные люди занимаются обычными делами. А он стоял на балконе с бутылкой виски и сходил с ума от того, что не мог до неё дотянуться.

Он попытался представить, что она чувствует. Но не мог. Потому что она ничего не чувствовала. Пустота. Абсолютная, выжженная пустота внутри красивой оболочки.

Если бы она знала, что я здесь. Если бы она хоть на секунду вспомнила моё лицо, мой голос, наши ночи...

Дима зажмурился, и перед глазами всплыла картинка из прошлого. Стеклянный домик в лесу. Они лежат на огромной кровати, смотрят на звёзды сквозь прозрачную крышу. Она смеётся, прижимается к нему, шепчет: «Как жаль, что это не навсегда». А он отвечает: «Будет навсегда. Я сделаю так, чтобы было навсегда».

Он сделал. Сделал, блядь.

Дима ударил кулаком по перилам. Больно, до крови, но легче не стало.

«Она не вспомнит. Ни меня, ни Лизу, ни тот домик. Ничего».

Он пил и курил, пил и курил, смотрел на дом Виктора, который уже почти утонул в сумерках. Там зажглись огни. Красивые, дорогие, уютные. Там она сейчас ужинала с этим художником? Или гуляла по парку? Или сидела на скамейке, слушая его рассказы о сестре?

— Какая у тебя была сестра, урод? — прошептал Дима, глядя в сторону особняка. — Красивая? Молодая? Тоже с пустыми глазами?

Ветер унёс его слова в темноту.

Виски кончился. Дима посмотрел на вторую пустую бутылку, хмыкнул, отставил в сторону. Достал третью.

Голова уже кружилась, мысли путались, но он не хотел останавливаться. Потому что если остановиться — придётся думать. А думать было невыносимо.

— Дима, — раздалось сзади. Марк вышел на балкон, встал рядом. — Ты как?

— Нормально, — ответил Дима, не оборачиваясь. Голос был пьяным, но твёрдым. — Закат смотрю. Красиво, блядь.

Марк посмотрел на небо, уже почти чёрное, только на западе алела тонкая полоска.

— Красиво, — согласился он. Помолчал. — Ты бы поел хоть. Целый день не жрал.

— Не хочу.

— Надо. Сил не будет.

Дима усмехнулся горько, сделал глоток прямо из горла.

— Сил? У меня есть силы, Марк. На один выстрел силы хватит. На остальное — похуй.

Марк молчал. Стоял рядом, смотрел в ту же сторону, куда смотрел Дима. Потом тихо сказал:

— Мы её вытащим. Я обещаю.

— Ты не можешь обещать, — ответил Дима. — Никто не может. Мы даже подойти к нему не можем. А она там. С каким-то хреном. Гуляет.

— Сегодня гуляет. А завтра мы что-нибудь придумаем.

Дима промолчал. Смотрел на особняк, на огни, на тени, мелькающие за окнами.

— Как думаешь, — спросил он вдруг, — она счастлива? По-настоящему? Или просто улыбается, потому что научили?

Марк не знал, что ответить. Просто положил руку ему на плечо.

Дима стоял так долго, очень долго. Пока небо не стало совсем чёрным, пока не зажглись звёзды, пока в особняке не погасла половина окон.

— Марк, — сказал он наконец. — Иди спать. Я ещё постою.

— Ты сам-то...

— Я сказал — иди.

Марк вздохнул, но спорить не стал. Ушёл в комнату.

Дима остался один. Пил и курил. Смотрел на дом, где была его Рита.

Где-то там, в темноте, она сейчас, наверное, ложилась спать. Или уже спала. Или смотрела в потолок пустыми глазами, не помня, кто она и откуда.

А он стоял здесь, пьяный, разбитый, сходящий с ума, и не мог ничего сделать.

Ночь была тёплой и красивой.

Дима ненавидел её за это.

Глава 10. ГАЛЕРЕЯ

Дима не помнил, как закончилась та ночь.

Он помнил только обрывки — холодное стекло бутылки в руке, горький вкус виски, обжигающий горло, дрожащий огонёк сигареты в темноте, и особняк. Всегда этот особняк, светящийся проклятыми окнами, насмехающийся над ним своей неприступностью, дразнящий своей близостью. Он помнил, как считал этажи, как высматривал силуэты за шторами, как пытался угадать, в какой из этих красивых комнат сейчас его Рита. Спит ли она? Смотрит ли в потолок пустыми глазами? Или, может быть, ей снятся сны — те самые, где она ещё помнит?