— Куда? — не понял Дима, хотя сердце уже пропустило удар.
— В галерею японского искусства. В центре Москвы. Там сегодня открывается выставка — работы в технике кинцуги. Древнее искусство, понимаешь? То самое, где трещины заливают золотом. Он хочет, чтобы Луна сопровождала его. Как спутница. Как живой экспонат. Как символ этой философии.
Дима слушал, и внутри него закипала ярость пополам с надеждой. Ярость — потому что какой-то урод снова будет рядом с ней, будет к ней прикасаться, говорить с ней. Надежда — потому что она выйдет. Впервые за столько дней она выйдет из этого проклятого особняка.
— Её нельзя вывозить, — подал голос Марк. — Там же правила железные — девушки только на территории. Никаких исключений. Это же база.
— Он заплатил дополнительно, — ответил Егор, вглядываясь в экран. — Огромные деньги. Виктор согласился. Видимо, сумма была такой, что отказаться не смог. Под личную ответственность клиента и под усиленную охрану. С ними поедут два охранника от Виктора и два личных телохранителя Танаки.
Дима метался по комнате, как зверь в клетке, как тигр, которому показали мясо и убрали. Руки сжимались в кулаки, разжимались, снова сжимались.
— Галерея, — повторял он. — Галерея в Москве. Значит, она выйдет оттуда. Впервые за столько дней. Мы сможем её увидеть. Живую. Настоящую. Не на экране.
— Дима, — осторожно сказал Марк, вставая и подходя к нему. — Там охрана. Там люди Виктора. Там японец этот со своей свитой. Мы не можем просто подойти и забрать её. Даже подойти близко будет проблематично.
— Я знаю, — отрезал Дима, останавливаясь и глядя на него в упор. В глазах его горел тот огонь, который Марк видел только в самые опасные моменты их жизни. — Я всё знаю, Марк. Но мы можем быть рядом. Мы можем увидеть её. Просто увидеть. Живьём. Не на грёбаном сайте.
— Есть ещё пожелания? — спросил он, поворачиваясь к Егору. — Что там про её внешность? Как она будет выглядеть?
Егор снова уткнулся в ноутбук, пролистывая страницы, вчитываясь в мелкий шрифт.
— Да, тут есть целый список. Он просит изменить её внешность кардинально. Чтобы не похожа была на себя. Парик — длинные, прямые, чёрные волосы, до пояса. Платье — кимоно, настоящее, старинное, стилизованное под эпоху Эдо, очень дорогое. Макияж — яркий, театральный, с акцентом на глаза, чтобы подчеркнуть шрам. Он хочет, чтобы она выглядела как ожившее произведение искусства. Как картина, сошедшая с полотна.
Дима слушал и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается, сжимается, разжимается. Чёрные волосы. Чужие. Кимоно. Чужое. Макияж. Чужой. Всё чужое. Всё не её.
— Короче пацаны, — Марк хлопнул в ладоши, и в голосе его появилась та бодрость, которая всегда появлялась, когда нужно было действовать. — Собираемся.
Дима замер. Посмотрел на него.
— Ты хочешь сказать... — начал он, не веря.
— Я хочу сказать, что мы тоже всё-таки пойдём в эту галерею, — твёрдо сказал Марк. — Все трое. Посмотрим, что там, как там, кто там. Пока просто увидим её. Поймём обстановку. Просто побудем рядом. Сидеть здесь и ждать у моря погоды — это уже заебало.
Дима смотрел на него. Потом на Егора. Тот кивнул. Молча, но твёрдо.
Дима выдохнул. Впервые за долгое время в глазах его появился не просто гнев, не просто отчаяние — там зажглась надежда. Слабая, тоненькая, как свеча на ветру, но она была.
— Галерея, — сказал он. — Во сколько?
Егор посмотрел на экран, сверился с данными.
— В восемь вечера. Выезд от особняка в семь. К восьми они будут там. Выставка открыта до одиннадцати.
Дима посмотрел на часы. Час дня. Семь часов. Семь часов до того, как он увидит её.
— Собираемся, — скомандовал он, и голос его звучал твёрже, чем за последние дни. — Одеваемся прилично, чтобы не выделяться. Берём с собой только самое необходимое — документы, деньги, телефоны. Оружие не брать — там на входе рамки, охрана.
— Короче... план такой, — Марк взял инициативу в свои руки, как делал всегда, когда нужно было организовать процесс. — Сейчас я захожу на сайт ЦУМа, заказываю нам шмотки на вечер и не только. Костюмы, рубашки, обувь. Чтобы выглядели ахуенно, как те, кто имеет право там быть. Доставят в течение часа-двух. Ты, Дима, идёшь ложишься и спишь. — Он поднял руку, останавливая возражения. — Это не обсуждается. Только выполняется. Ты на ногах не стоишь, под глазами мешки, руки трясутся. Тебе нужно быть в форме к вечеру, чтобы не сорваться, чтобы держаться. Иначе ты спалишься раньше времени.