Выбрать главу

Дима открыл рот, чтобы возразить, но Марк смотрел на него так, что спорить было бесполезно.

— Ладно, — сказал Дима. — Но если что...

— Если что — разбудим, — перебил Егор. — Обещаю. Любой чих — и ты в курсе. А сейчас иди. Давай.

Дима кивнул. Встал, пошёл в спальню, рухнул на кровать, даже не раздеваясь. И провалился в сон — тяжёлый, чёрный, без сновидений.

---

Он проснулся ровно в шесть.

Как будто внутренний будильник сработал. Вскочил, принял душ, посмотрел на себя в зеркало — вид был ещё тот, но хотя бы глаза не красные. Вышел в гостиную.

Марк и Егор уже были при полном параде. На вешалке висели три костюма — дорогих, идеально сидящих. Марк выбрал себе тёмно-серый, Егор — чёрный классический, для Димы висел тёмно-синий, с иголочки.

— Примерь, — сказал Марк. — Должен сесть идеально.

Дима переоделся. Костюм сидел как влитой. Посмотрел на себя в зеркало — другой человек. Успешный, богатый, уверенный. Никто бы не подумал, что внутри у него ад.

— Годится, — кивнул Марк. — Документы, деньги, телефоны. Больше ничего. Выдвигаемся.

В шесть часов вечера чёрный внедорожник выехал из посёлка и взял курс на Москву.

За окном проплывали леса, поля, дачи, потом пошли городские окраины, многоэтажки, пробки. Дима сидел за рулём, сжимая его так, что костяшки побелели. Марк рядом листал планшет с информацией о галерее, о Танаке, о выставке. Егор сзади.

— Всё будет хорошо, Дим, — тихо сказал Марк, не оборачиваясь. — Мы просто увидим её. Просто будем рядом.

Дима молчал. Смотрел на дорогу.

Впереди была Москва. Впереди была галерея. Впереди была Рита.

Впереди была надежда.

---

Они приехали в центр Москвы за час до открытия.

Чёрный внедорожник припарковался в тихом переулке, откуда был идеально виден вход в галерею — старинный особняк с колоннами, отреставрированный до состояния дорогой конфетки, с изящной подсветкой, которая делала каждый архитектурный изгиб произведением искусства. У входа уже толпились дорогие машины — «Мерседесы», «Бентли», пара «Ламборджини», и всё это сияло в лучах заходящего солнца, отражало небо, кричало о деньгах и статусе.

Дима сидел за рулём, вцепившись в него так, что кожа на костяшках натянулась до звона. Он смотрел на вход в галерею и не видел ничего, кроме одной картины — той, что стояла у него перед глазами: Рита в чёрном парике, в кимоно, с золотым шрамом на лице. Она улыбалась своей пустой, кукольной улыбкой, и от этой улыбки у него внутри всё переворачивалось.

Марк рядом листал планшет с информацией о выставке, о клиенте, о галерее — собирал данные, как заправский разведчик, стараясь предусмотреть каждую мелочь.

— Галерея называется «Арт-Холл», — тихо говорил Марк, стараясь заполнить тишину, которая давила на уши сильнее любого шума. — Сегодня вернисаж японского искусства. Основной экспонат — работы в технике кинцуги. Это как раз про её шрам, понимаешь? Золотые швы, трещины, которые не замазывают, а подчёркивают. Которые делают вещь уникальной, потому что у неё есть история. Чем больше трещин — тем дороже предмет. Философия такая: несовершенство — это красота.

Дима молчал. Смотрел на вход.

— Клиента зовут Кендзи Танака, — продолжал Марк, листая страницы. — Пятьдесят два года, крупный коллекционер, владеет сетью галерей в Токио, Осаке и Киото. Живёт в Токио, но часто бывает в Москве по делам — у него здесь партнёры, инвесторы, друзья. Связан с галереей «Сираиси» — это одна из самых успешных японских галерей, у них есть представительство в Москве на Патриарших. Танака меценат, спонсирует выставки, покупает современное искусство, дружит с очень влиятельными людьми.

— И при чём тут Рита? — спросил Дима хрипло, не оборачиваясь. Голос его звучал так, будто по стеклу провели наждачной бумагой.

— А при том, — ответил Марк, откладывая планшет, — что он не просто клиент. Он ценитель. Она просто случайно подвернулась ему под руку. Ему не нужен секс — ему нужен образ. Живая картина. Девушка с золотым шрамом, одетая в кимоно, с чёрным париком, которая будет рядом с ним на выставке. Как произведение искусства. Как символ. Как живое воплощение философии кинцуги. Понимаешь? Он будет водить её по залам, показывать знакомым, объяснять, какой она уникальный экземпляр. И она будет улыбаться. Потому что её так научили.

Дима закрыл глаза. Представил. Представил так ярко, что затошнило. Чёрные чужие волосы, струящиеся по плечам. Чужое кимоно, облегающее её тело, которое он знал лучше своего. Чужая улыбка, которую он никогда у неё не видел. И этот проклятый золотой шрам, сияющий под светом софитов.