Выбрать главу

— Егор, — позвал он, не открывая глаз. — Что по охране?

Егор оторвался от ноутбука. Голос его звучал устало, но чётко:

— Двое с ними. Личные телохранители Танаки — профессионалы высшего уровня, японцы, работали в спецслужбах, без оружия, но с таким опытом, что голыми руками человека убить могут. И двое от Виктора — наши, местные, с рациями, с опытом, с холодными глазами. Внутри галереи будет своя охрана, человек пять, но они не в курсе, просто следят за порядком, за дорогими картинами. Девушку не упустят из виду ни на секунду. Ни на секунду, Дим.

— Значит, подойти не получится, — сказал Марк, и в голосе его звучало сожаление.

— Не получится, — согласился Егор. — Но посмотреть — да. Увидеть её живьём — да. Это уже что-то.

Дима молчал. Секунду. Две. Десять. Потом открыл дверь.

Воздух ударил в лицо — тёплый, вечерний, московский, пахнущий бензином, пылью и, как ни странно, цветущими где-то в сквере липами. Дима сделал шаг, остановился, посмотрел на галерею.

— Пошли, — сказал он. И в этом слове было всё.

---

Они вошли в галерею за десять минут до официального открытия, смешавшись с потоком приглашённых.

Никто не обратил на них внимания. Здесь было много таких же хорошо одетых людей, коллекционеров, искусствоведов, галеристов, богатых бездельников и их спутниц, сверкающих бриллиантами. Охрана на входе скользнула по ним равнодушными взглядами, проверила приглашения — Марк раздобыл их через своих знакомых за бешеные деньги — и пропустила.

Внутри играла тихая, едва слышная музыка — то ли кото, то ли ещё какой-то японский инструмент, звуки которого струились по залам, как вода. Стены были увешаны картинами — современная японская живопись, каллиграфия, работы тушью на рисовой бумаге, виртуозные, тонкие, дорогие. В центре зала стояли стеклянные витрины с керамикой, восстановленной в технике кинцуги — золотые швы на тёмной глине, на чёрном лаке, на белом фарфоре сияли в лучах софитов, приковывая взгляды, заставляя людей останавливаться и рассматривать трещины, ставшие главным украшением.

— Смотри, — шепнул Марк, кивая на одну из витрин.

Дима подошёл. Чайная чашка, разбитая когда-то на множество мелких кусков, была собрана заново с ювелирной точностью. Трещины не скрывали — их подчёркивали золотом, делали главным элементом декора. На табличке было написано изящным шрифтом: «Кинцуги — искусство превращать недостатки в достоинства. Философия принятия несовершенства и ценности истории предмета. Трещины — это не изъяны, а память. Золото не скрывает их — оно делает их прекрасными» .

Дима смотрел на чашку и думал о Рите. О её шраме, который эти уроды превратили в золото. О её памяти, которую они стёрли, оставив только пустоту. О её истории, которую они продают теперь за триста тысяч евро за день.

— Она здесь, — вдруг сказал Егор, появившись сзади совершенно бесшумно. — Только что вошли. Вон там, у центрального входа. Идите за мной, но не бегите, не привлекайте внимания.

Дима замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев. Он медленно, стараясь не делать резких движений, повернул голову.

И увидел её.

Мир перестал существовать.

Исчезли люди, исчезли картины, исчез свет, исчез звук — осталась только она.

Рита стояла рядом с невысоким, подтянутым японцем в идеальном чёрном костюме — Кендзи Танака. Но это была не его Рита. Это была Луна.

Длинные чёрные волосы — гладкие, блестящие, абсолютно чужие — ниспадали на плечи тяжёлым шёлковым водопадом. На ней было кимоно — настоящее, старинное, расшитое золотыми нитями, тёмно-синее, как ночное небо, перехваченное широким поясом оби, завязанным сложным узлом. Шея открыта, белая, беззащитная, и на ней — ниточка жемчуга. На ногах — белые таби и традиционные сандалии дзори, в которых она стояла с непривычной для европейки грацией. Макияж — яркий, театральный, с акцентом на глаза, с идеально выведенными стрелками, с алыми губами, сложенными в ту самую улыбку.

И шрам. Золотой, сияющий, подчёркнутый светом софитов. Он шёл от виска по скуле к уху, извилистой линией, которая теперь казалась не случайностью, не трагедией, а замыслом художника, дорогой деталью образа. В нём отражался свет, и казалось, что это не шрам вовсе, а украшение, нарисованное золотом на её коже.

Рита улыбалась. Улыбалась той самой пустой, кукольной, отрепетированной улыбкой, которую Дима видел на сайте сотни раз за эти дни. Глаза её смотрели на людей, на картины, на свет — и не видели ничего. Абсолютно ничего. Они были красивы, огромны, подведены тушью, но в них не было души. Там была пустота. Чёрная, бескрайняя, страшная пустота.