Он запнулся, потер лицо ладонью, испачкав щеку ещё больше, размазывая по скуле тёмное, липкое пятно.
— Егор, то, что ты нарыл про неё. Машина в собственности. Та самая, на которой она первый раз меня обошла на трассе. Она гонщица. Её отец — гонщик, с детства за рулем, с молоком матери впитала скорость. А я... — он замолчал. Воздух встал колом в лёгких, застрял где-то в трахее, не желая ни входить, ни выходить. — Пацаны... В меня демон вселился. Честно. Я не узнавал себя. Я смотрел на неё — и видел врага. Видел ту, что посмела меня обставить, унизить, сделать посмешищем. А через секунду — видел ту, которую целовал день назад, и у меня сердце останавливалось от нежности. И эти двое разрывали меня на части. По живому. Без наркоза.
Марк не выдержал. Шагнул вперед, грубо схватил Диму за полы грязной, прожженной куртки, дернул на себя с такой силой, что ткань жалобно хрустнула, заставляя смотреть в глаза. В его взгляде не было злости — был страх. Настоящий, животный, липкий страх за друга, который сейчас разваливался на части у него в руках.
— Ты её?.. — Марк не договорил. Слова застряли в горле, комом тошноты, ледяным шаром, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. Он говорил про другое, про то самое страшное, что мужчины делают с женщинами в гаражах и тёмных углах, когда контроль срывает окончательно и остаётся только зверь. — Ты сделал с ней то, о чем я думаю?
Дима медленно, очень медленно, покачал головой. Движение было тяжелым, как у столетнего старика.
— Нет, — выдохнул он. — Я остановился, Марк. Я смотрел на неё, такую испуганную, маленькую, сжавшуюся в комок, и у меня внутри что-то щёлкнуло. Я вспомнил, как она пахнет. Как улыбается во сне. Как говорит «Димочка» этим своим хриплым, сонным голосом, от которого у меня поджилки тряслись. И я не смог. Просто не смог.
Марк смотрел на него еще секунду, буравя взглядом, проверяя на разрыв, на честность, на предельную искренность. Потом кивнул. Один короткий, резкий кивок.
— Молодец, — сказал он. — Это самое трудное — остановиться, когда уже занес кулак.
— Но она пыталась убежать, — продолжил Дима, и голос его снова упал до хрипа, до шёпота, до почти неслышного выдоха. — Я её унижал, она испугалась, она смотрела на меня как на чудовище. Прыгнула в мою машину. И рванула. Прямо с места, в дождь, в ночь, не видя дороги. Въехала в бетонный выступ. Машину кидало, крутило... Пожар. Я вытаскивал её из этой банки... — он замолчал, закрыл глаза ладонями, вдавил пальцы в веки с такой силой, что под кожей заплясали красные, пульсирующие пятна. — Она обгорела, пацаны. Сильно. Я видел. Я держал её на руках, ждал скорую, а дождь всё лил и лил, смывал кровь с моего лица, но не мог смыть это с памяти. Никогда не смоет.
Егор выругался сквозь зубы — длинно, грязно, изощренно, как умеют только они, прошедшие детдомовские уроки мата.
— Сука! — выдохнул он. — Сука, Димка! Как так-то?! Почему всегда так? Только вроде все наладилось, ты впервые за двадцать лет на бабу, как мы думали, нормальную посмотрел, а не на одноразовых шлюх, только расслабились, подумали — все, братан оттаял, нашел свое счастье... И на тебе! Такой пиздец!
Марк молчал. Только жилы на шее вздулись толстыми, синими канатами, и желваки ходили под скулами, перекатывая бешенство, не находя ему выхода.
Дима сидел на полу, сгорбившись, обхватив голову руками, и тихо, одними губами, повторял:
— Я ненавижу себя... Я её уничтожил... Я хочу сдохнуть, пацаны... Просто взять и сдохнуть, чтобы не видеть этого, не помнить, не чувствовать...
Дима стоял, опершись спиной о стену, голову запрокинул, словно пытался рассмотреть что-то на грязном, облупленном потолке — может быть, ответы, может быть, прощение, может быть, просто трещину, за которую можно зацепиться взглядом, чтобы не провалиться окончательно в эту черную, вязкую жижу. Молчал.
А где-то за стеной, в операционной, врачи молча делали свою работу — шили, штопали, вычищали ожоговые раны, сражаясь за жизнь той, кого он, кажется, только что похоронил заживо в собственном сердце.
Лестничная клетка гудела пустотой. Только тяжелое дыхание Марка и Егора, перестук их нервных, не находящих покоя шагов.