— Дим, — тихо сказал Егор, трогая его за локоть. — Пошли отсюда. Надо выйти на воздух. Немедленно.
Дима не двигался. Смотрел, как она уходит. Как исчезает в толпе дорогих гостей, в блеске бриллиантов, в звоне бокалов.
— Дима, — повторил Марк, беря его за локоть уже крепче. — Пошли. Сейчас. Иначе будет поздно.
Дима позволил увести себя. Они вышли на улицу, и вечерняя Москва ударила в лицо — тёплая, шумная, живая. Машины сигналили где-то на Садовом, люди спешили по своим делам, небо над головой было тёмно-синим, почти чёрным, с редкими звёздами.
Дима опёрся о стену, закрыл глаза. Прижался затылком к холодному камню и стоял так, пытаясь дышать. Воздух не шёл в лёгкие. Вместо воздуха была боль.
— Она меня не узнала, — сказал он наконец. Голос его был тихим, почти безжизненным, как у того, кто уже всё потерял. — Я смотрел ей в глаза. Там ничего нет. Абсолютно ничего.
— Мы знали, что так будет, — ответил Марк. Он стоял рядом, тоже опершись о стену, и смотрел в небо. — Мы готовились к этому.
— Знали, — повторил Дима. — Знали, блядь. А всё равно... Всё равно я надеялся. Глупо, да? Надеялся, что она увидит меня и вспомнит. Что внутри что-то ёкнет. Что любовь сильнее гипноза.
Он не договорил. Достал дрожащими руками сигарету, закурил, хотя в центре Москвы это было запрещено, плевать, абсолютно плевать. Затянулся глубоко, до кашля.
— Она улыбалась, — продолжал он, глядя в небо невидящими глазами. — Улыбалась, когда этот урод говорил про неё. Как про вещь. Как про чашку эту разбитую. Она улыбалась, слушая, что она — произведение искусства. Что её история не важна. Важно только то, как она выглядит сейчас.
Голос его сорвался.
— А знаете, что самое страшное? — спросил он тихо. — Я на секунду, на миг, увидел в её глазах что-то. Какую-то тень. Мне показалось, что она на меня посмотрела — и что-то дрогнуло. А потом это исчезло. Или мне показалось. Я уже не знаю, где реальность, а где бред.
Марк и Егор молчали. Потому что ответа не было. Потому что они не знали, что сказать. Потому что никакие слова здесь не помогали.
Дима курил, смотрел на огни галереи, откуда доносилась тихая, едва слышная музыка. Где-то там, среди картин и витрин, среди богатых гостей и дорогих разговоров, ходила его Рита. С чужим мужчиной. В чужой одежде. С чужой улыбкой. С пустотой вместо души.
— Я вытащу её, — сказал он вдруг. Тихо, но твёрдо. Так, что Марк и Егор переглянулись. — Даже если придётся разбить этот грёбаный Сад на куски. Даже если придётся убить каждого, кто к ней прикоснулся. Даже если она никогда меня не вспомнит. Я вытащу её оттуда. Потому что это единственное, ради чего я ещё живу.
Он выкинул сигарету, раздавил её каблуком, развернулся и пошёл к машине. Спокойно, ровно, не оглядываясь.
Марк и Егор молча пошли за ним.
Впереди была ночь. Впереди был план. Впереди была надежда, которая таяла с каждой минутой, но ещё теплилась, ещё горела, ещё не погасла.
А в галерее, среди золотых швов и разбитых чашек, Рита — Луна — продолжала улыбаться своей пустой улыбкой, не зная, что где-то там, в темноте, за неё готовы убивать.
И только где-то в самой глубине, на самом дне, куда не добрался гипноз, всё ещё бежал по лесу маленький мальчик. Бежал к стеклянному домику. И звал кого-то за собой.
---
Они вернулись в снятый дом.
Москва осталась позади — шумная, яркая, равнодушная, чужая. Внедорожник въехал в посёлок, припарковался на том же месте, и трое мужчин вышли под звёздное небо, пахнущее хвоей, тишиной и той особенной ночной свежестью, от которой щемит сердце, если есть кому его щемить.
Дима зашёл в дом первым. Прошёл в гостиную, сел в кресло, уставился в одну точку. Не включал свет, не брал в руки бинокль, не подходил к окну. Просто сидел в темноте, чувствуя, как внутри него всё ещё колотится сердце — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
Марк и Егор зашли следом. Переглянулись. Марк включил торшер в углу — мягкий, неяркий свет разогнал темноту, но не разогнал то, что висело в воздухе.
Егор сел за ноутбук, открыл крышку, но не включил. Просто сидел, смотрел на Диму.
Тишина длилась долго. Минуту. Пять. Десять.
— Она смотрела сквозь меня, — сказал вдруг Дима. Голос его был тихим, хриплым, чужим. — Я стоял в метре от неё. В метре, блядь. Я мог протянуть руку и коснуться. А она смотрела сквозь меня. Как сквозь стекло. Как сквозь пустоту.
Он замолчал. Сглотнул. Руки его дрожали.