— Спасибо, пацаны, — сказал он.
Вышел из машины.
Воздух ударил в лицо — тёплый, вечерний, пахнущий хвоей и деньгами. Дима сделал шаг вперёд, к воротам. За его спиной остались Марк, Егор, Костя, машина, оружие, поддержка. Впереди был только он и она.
Охрана у ворот уже ждала его. Один из них, старший, сверился с планшетом, поднял взгляд, кивнул.
— Дмитрий? — спросил он. Голос равнодушный, профессиональный.
— Да.
— Проходите. Вас проводят.
Ворота открылись.
Дима шагнул внутрь.
Его провели через двор — мимо фонтанов с подсветкой, мимо подстриженных кустов, мимо дорогих машин, припаркованных у главного входа. Вход в особняк — массивные дубовые двери с бронзовыми ручками, ещё охрана, ещё проверка. Паспорт смотрели долго и внимательно, сверили с лицом, с фотографией, с данными в планшете. Кивнули.
— Сюда, пожалуйста.
Коридор. Длинный, устланный мягкими коврами, в которых тонули шаги. Картины на стенах — настоящие, масло, в тяжёлых рамах. Мягкий, приглушённый свет. Тишина, нарушаемая только тихой, едва слышной музыкой, льющейся откуда-то сверху.
Его привели в отдельное крыло — то самое, где происходили встречи клиентов с девушками. Дима читал об этом в материалах Егора, но реальность оказалась... другой. Дороже. Страшнее. Реальнее.
Просторная гостиная с мягкими диванами из натуральной кожи, с баром, заставленным бутылками, с камином, в котором уютно потрескивал огонь, хотя на улице было тепло. Несколько дверей — наверное, спальни, ванные, личные комнаты. Всё очень дорого, очень стильно, очень продуманно. И очень... искусственно. Как декорация к фильму, где снимают красивое, но страшное кино.
— Ожидайте здесь, — сказал сопровождающий. — Луну сейчас приведут.
Дима кивнул. Сел в кресло — глубокое, мягкое, уютное, ненавистное.
Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём доме. Во всём крыле. Во всём мире.
Он смотрел на дверь. Ждал.
Секунды тянулись бесконечно. Минуты — вечность. Он слышал, как тикают где-то часы. Как потрескивает камин. Как стучит его собственное сердце.
А потом дверь открылась.
И она вошла.
Рита.
И шрам.
Она остановилась на пороге. Посмотрела на него.
Пусто.
Абсолютная, бескрайняя, бесконечная пустота в её глазах. Красивых, огромных, голубых, но пустых. Как у куклы. Как у мёртвой. Как у той, кого уже нет.
Дима смотрел на неё и не мог пошевелиться. Не мог вздохнуть. Не мог моргнуть.
Рита — смотрела на него.
И в этой тишине, в этом моменте, застывшем между прошлым и будущим, между надеждой и отчаянием, между жизнью и смертью, они встретились взглядами.
Впервые за столько дней.
Вживую.
Она стояла в дверном проёме, освещённая мягким, приглушённым светом дорогих ламп, и была такой красивой, такой родной, такой бесконечно чужой одновременно, что у него перехватило дыхание, а сердце на мгновение остановилось, чтобы потом забиться где-то в горле, бешено, отчаянно, как птица в клетке, как зверь в капкане, как всё, что ещё оставалось в нём живого. Платье — длинное, бежевое, струящееся, из какой-то невесомой ткани, которая переливалась в свете, — облегало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, каждую родинку, которые он знал лучше, чем собственное лицо, лучше, чем свои шрамы, лучше, чем самого себя. Волосы — светло-русые, чуть вьющиеся, мягкие, пахнущие чем-то родным и далёким — были собраны в низкий, элегантный пучок, открывающий шею, тонкую, беззащитную, такую знакомую, которую он целовал сотни раз, в которую утыкался лицом, вдыхая её запах, чувствуя её тепло. А на скуле, от виска, сиял золотой шрам, переливаясь в свете ламп, живой, страшный, прекрасный — как проклятие, как клеймо, как печать, которой её заклеймили эти ублюдки, как напоминание о том, что он, Дима, виноват в этом больше всех.
А глаза... Господи, эти глаза.
Пустые.
Абсолютно, бескрайне, беспросветно пустые.
Они смотрели на него и не видели. Они улыбались ему и не чувствовали. В них не было ни радости, ни боли, ни памяти, ни любви — ничего, кроме той жуткой, вымороженной, бесконечной пустоты, от которой у нормального человека кровь стынет в жилах, а сердце останавливается от ужаса. Они были красивы, огромны, голубы, и так же мертвы, как у самой дорогой куклы в самой дорогой витрине самого дорогого магазина.
Дима заставил себя встать. Ноги были ватными, непослушными, чужими, будто не его, будто приставленными кем-то другим, но он заставил их двигаться. Подошёл к ней. Медленно, осторожно, боясь спугнуть, боясь, что она исчезнет, растворится, окажется сном, миражом, галлюцинацией, которые мучили его все эти бесконечные дни и ночи. Взял её за руку — ладонь была тёплой, живой, настоящей, с теми же тонкими пальцами, с той же мягкой кожей, что и в его воспоминаниях, которые он перебирал в голове, как чётки, как молитву, как последнюю ниточку, связывающую его с жизнью.