— Лиза, — повторил Дима, чувствуя, как голос срывается, как слова комом застревают в горле, как слёзы подступают к глазам, которые он яростно сдерживал. — Твоя дочь. Она ждёт тебя. Каждый день смотрит в окно и ждёт, когда мама вернётся. Она рисует твои портреты — смешные, детские, с огромными глазами и кривыми линиями, но в них столько любви. Она спит с твоей фотографией под подушкой. Она плачет по ночам и зовёт тебя. Ты слышишь? Она зовёт тебя, Рита.
Пустота.
Абсолютная, бескрайняя, выжженная дотла пустота.
— Ты помнишь? — спросил он, сжимая её руку, почти умоляя. — Ты хоть что-нибудь помнишь, родная? Лизу? Маленькую девочку с косичками, с ямочками на щеках, которая называет тебя мамой? Которая бежит к тебе, когда ты приходишь с работы? Которая обнимает тебя и говорит, что ты самая лучшая на свете?
Рита — Луна — смотрела на него и улыбалась. Улыбалась той проклятой, пустой, кукольной улыбкой, от которой хотелось выть, биться головой об стену, крушить всё вокруг, рвать на себе волосы.
— Я не знаю никакой Лизы, — сказала она спокойно, ровно, без единой эмоции. — Я Луна. Я здесь. Это мой дом.
Дима закрыл глаза на секунду. Секунду, которая длилась вечность. Сделал глубокий, рваный вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом, который не приносит облегчения. Открыл.
— А меня? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Меня ты помнишь?
Она посмотрела на него внимательно, изучающе, будто сканируя, будто сверяя с какими-то внутренними таблицами, загруженными в её пустую голову. Потом покачала головой — плавно, грациозно, пусто.
— Нет, — сказала она. — Я вижу вас впервые. Но вы мне нравитесь. Вы добрый.
«Вы мне нравитесь. Вы добрый». Эти слова, сказанные её голосом, но не ею, ударили под дых сильнее, чем любой удар. Сильнее, чем пуля. Сильнее, чем нож. Дима физически почувствовал, как внутри что-то разрывается, как кровь стынет в жилах, как мир вокруг теряет краски, становится чёрно-белым, безжизненным, как она.
— Ладно, — сказал он, проглатывая боль, заталкивая её глубоко внутрь, туда, где она будет ждать своего часа, копиться, расти, пока однажды не вырвется наружу. — Ладно, родная. Тогда... тогда просто побудь со мной, хорошо? Просто побудь рядом. Мне ничего от тебя не надо. Просто будь.
— Хорошо, — ответила она. — Я сделаю всё, что вы пожелаете. Всё, что захотите. Я для этого здесь.
«Всё, что пожелаете. Как в дешёвом борделе. Как с проституткой. Как с вещью, которую купили на один вечер, на один час, на один раз».
Дима смотрел на неё и понимал, что сходит с ума. Что ещё немного — и он сорвётся. Закричит. Начнёт крушить всё вокруг. Но нельзя. Нельзя. Только не здесь. Только не сейчас. Только не с ней.
— Можно я прикоснусь к тебе? — спросил он. — Просто прикоснусь. Ты не против?
— Я не против, — ответила она всё той же ровной, спокойной, профессиональной интонацией. — Я здесь для этого. Вы можете делать со мной всё, что захотите.
Дима протянул руку. Медленно, осторожно, боясь спугнуть, боясь, что она исчезнет, растворится, окажется сном. Коснулся её щеки — кончиками пальцев, едва-едва, как касаются самого дорогого, самого хрупкого, самого ценного в мире. Кожа была тёплой, мягкой, живой, такой знакомой, такой родной, такой бесконечно любимой. Он провёл пальцами по золотому шраму — осторожно, нежно, боясь сделать больно, боясь, что даже это прикосновение причинит ей страдание. Она не дёрнулась. Не вздрогнула. Просто сидела и смотрела на него пустыми глазами, позволяя делать с собой всё что угодно.
— Тебе не больно? — спросил он.
— Нет, — ответила она. — Мне никогда не бывает больно. Никогда.
Никогда не бывает больно. Потому что внутри пусто. Потому что нечем чувствовать. Потому что они выжгли всё дотла, оставив только красивую оболочку, только куклу, только Луну.
Дима придвинулся ближе. Обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело прижимается к нему, как грудь упирается в его грудь, как руки безвольно висят вдоль тела. Чёрт возьми, она пахла ею. Её телом, её кожей, её волосами — даже сквозь чужие духи, даже сквозь эту проклятую обработку пробивался тот самый запах, который он помнил, который снился ему каждую ночь, который ни с чем нельзя было спутать. Запах женщины, которую он любил больше жизни.
— Рита, — прошептал он ей в волосы, уткнувшись лицом в макушку, вдыхая этот запах, как воздух, как воду, как единственное, что ещё держало его на этом свете. — Рита, прости меня. Прости за всё, слышишь? За те слова, что я тебе говорил. За то, что называл тебя шлюхой, сукой, тварью. За то, что не верил, когда ты пыталась объяснить. За то, что думал о тебе плохо. За то, что довёл тебя до той аварии. За этот шрам, который теперь на твоём лице. За всё, за всё прости меня, родная.