А потом тишину нарушил — дробный стук каблуков. Быстрый, злой, решительный.
Тая влетела на площадку, сбивая дыхание, в развевающемся плаще, с волосами, мокрыми от дождя, который все никак не кончался этой ночью. Увидела его — грязного, разбитого, чужого, — и будто споткнулась на полуслове. Замерла на секунду, вбирая картину целиком. Подошла вплотную.
— Дима, — голос дрогнул, но в нём не было жалости — был гнев, живой, горячий, очистительный. — Что ты сделал? Что натворил, идиот?
Он не ответил. Даже не пошевелился. Только кадык дернулся — судорожно, испуганно, как у мальчишки, которого застукали за чем-то постыдным.
Тая замахнулась и ударила.
Пощечина хлестнула по тишине, звонкая, обжигающая, как электрический разряд. Голова Димы мотнулась в сторону. Он промолчал.
Она дала еще одну. С другой стороны. Симметрично.
— Очнись, Дима! Ты слышишь меня? Очнись!
Медленно, словно через силу, словно поднимая пудовые гири, он опустил голову и посмотрел на неё. Взгляд был убитым. Не пустым уже — мёртвым. Там, внутри, кто-то выключил свет, задернул шторы, разбил лампочки. Остались только осколки.
Тая подалась вперед, вцепилась пальцами в его грязную куртку, зашипела в лицо, чеканя каждое слово, выплевывая их, как горячие угли:
— Что. Ты. Натворил. Я спрашиваю. Не молчи. Я не отстану.
Марк шагнул к ней, осторожно, но настойчиво взял за плечи, обнял со спины, забирая, оттаскивая от этого разбитого человека. Прижал к себе, чувствуя, как она дрожит — крупно, неудержимо, как в лихорадке.
— Не надо, Тая... — голос у Марка сел, сорвался на хрип. — Не бей его. Он уже сам себя убил. Она в аварии... Обгорела. Сильно. Лицо.
Тая вспыхнула. Вырвалась из рук Марка с неожиданной, отчаянной силой, рванулась к Диме, накинулась, заколотила кулаками по груди — слабо, бессильно, но яростно:
— Это ты, да? Ты сделал?! Отвечай! Не молчи, Дима! Не смей молчать!
Удары были слабые, женские, но злые — в каждом вкладывалось столько боли, столько страха за беззащитную девушку. Она била и била, пока не выдохлась, пока руки не опустились сами.
И тут Дима не выдержал.
— Я, блядь, Тая. Да я! — голос сорвался на хрип, почти на вой, на звериный, надрывный лай. Он схватил её за запястья, остановил, сжал так, что наверняка останутся синяки, но тут же отпустил, будто обжёгся, будто держал в руках раскаленное железо. — Я виноват. Я один. Весь этой пиздец — моих рук дело. Перестань меня мучать. Я сдохнуть хочу, слышишь? Я такое с ней сделал, что мне вообще жить не стоит. Ни дня. Ни часа. Ни секунды.
Он осел обратно к стене, сполз, сжался в комок, обхватил голову руками. И в этот момент из коридора, сквозь ватную тишину, донеслось:
— Родственники Соколовой Риты? Есть здесь родственники Соколовой? Врач просил подойти.
Время спрессовалось в комок. Сплющилось, скомкалось, превратилось в точку.
---
Они вышли в коридор. Егор, сунул Диме в руки синий больничный халат поверх грязной, прожженной куртки. Дима накинул механически, даже не застегнул, даже не понял, что делает, — тело двигалось само, на автомате, пока сознание висело где-то под потолком, беспомощное, отдельное, наблюдающее за всем этим со стороны.
Доктор стоял в дверях операционной. Усталый, с красными, воспаленными глазами, маска висела на шее, как удавка, шапочка сбилась набок, открывая седые, влажные от пота волосы на висках. Вид у него был такой, будто он только что вышел из ада, — собственно, так оно и было.
— Состояние стабильное, — начал он без предисловий, усталым, ровным голосом человека, который за сутки видел столько чужой боли, что уже перестал её различать. — Угрозы для жизни нет.
Марк выдохнул. Длинно, со свистом, будто сбрасывал с плеч многотонную плиту. Егор опустил плечи, прикрыл глаза, прошептал что-то одними губами — то ли молитву, то ли мат. Тая прижала ладонь ко рту, сдерживая всхлип.
— Переломы трёх ребер, правосторонние, без смещения. Сотрясение головного мозга, легкая степень. Множественные гематомы, ссадины, ушиб грудной клетки. Для такой аварии — повезло. Сильно повезло. Была пристёгнута, сработали подушки безопасности, плюс молодой организм, хорошая физическая форма... — доктор говорил и говорил, а Дима слышал только одно слово, бившее в виски набатом: повезло, повезло, повезло.
Повезло.
Жива.
Слава богу.
Слава всем богам, в которых он никогда не верил.
Но доктор не уходил. Перевел взгляд на листы в руке — тяжёлый, усталый взгляд человека, который привык сообщать плохие новости и знает, как они ломают людей. Помолчал.
— Есть один момент, — сказал он. — Неприятный.