Она молчала. Просто сидела в его объятиях, не двигаясь, не отвечая, не чувствуя. Как кукла. Как статуя. Как та, кого уже нет.
Дима отстранился, посмотрел ей в глаза. Всё та же пустота. Ничего. Ноль. Абсолютный, вымороженный, бесконечный ноль.
— Можно я поцелую тебя? — спросил он.
— Да, — ответила она. — Я исполню любое ваше желание. Любое. Можете не спрашивать.
Любое желание. Эти слова резали хуже ножа, глубже, больнее.
Он наклонился, коснулся её губ своими. Осторожно, нежно, как в первый раз, как тогда, когда всё только начиналось, когда мир был цветным, а будущее — бесконечным. Она не отвечала. Просто позволяла. Просто терпела. Просто выполняла программу, заложенную в неё этими ублюдками.
Дима целовал её и чувствовал, как внутри всё переворачивается, сжимается в тугую пружину и рвётся наружу криком. Это была она. Её губы — мягкие, тёплые, такие знакомые. Её тепло — живое, настоящее, близкое. Её дыхание — ровное, спокойное, чужое. Но это была не она. Потому что та, прежняя, отвечала бы на поцелуй. Та, прежняя, обняла бы его за шею, прижалась бы всем телом, застонала бы от удовольствия. А эта просто сидела и позволяла.
Он углубил поцелуй, пытаясь разбудить её, пытаясь достучаться сквозь этот проклятый гипноз, сквозь выжженную память, сквозь пустоту. Язык скользнул в её рот, встретился с её языком. И вдруг — на секунду, на краткий миг, на мгновение, которое показалось вечностью — ему почудилось, что она отвечает. Что в ответном движении есть что-то настоящее, живое, её.
Но нет. Показалось.
Она просто выполняла программу. Просто делала то, чему её научили. Просто была идеальной куклой для богатых клиентов.
Дима оторвался от её губ, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках, как член пульсирует, упираясь в её бедро. Она лежала под ним, всё так же пусто глядя в потолок, всё с той же профессиональной улыбкой на губах.
Он медленно, очень медленно, словно боясь разбудить, опустил взгляд на её грудь. Высокую, упругую, с тёмными сосками, которые он помнил на вкус, на ощупь, навсегда. Сколько раз он целовал их раньше? Сотни? Тысячи? Каждый раз, когда они занимались любовью, он всегда начинал с этого. Сначала губы, потом шея, потом грудь. Это был его ритуал, его способ сказать ей без слов, как сильно он её любит.
Он протянул руку, коснулся пальцами её левой груди. Кожа была тёплой, мягкой, шелковистой — такой же, как всегда. Он обвёл грудь по окружности, чувствуя, как под пальцами перекатывается нежная ткань, как сосок начинает твердеть от прикосновения — рефлекторно, механически, но всё же твердеть. Она не вздрогнула, не застонала, не выгнулась ему навстречу, как делала раньше. Просто лежала и позволяла.
Дима сжал грудь в ладони, чувствуя, как она наполняет его руку, как тяжело и горячо ложится в ладонь. Большой палец прошёлся по соску — раз, другой, третий. Сосок стал твёрдым, как маленькая горошина, торчащей из нежной ареолы.
— Рита, — прошептал он, глядя на её грудь, на свою руку, сжимающую её. — Ты чувствуешь это?
— Да, — ответила она ровно. — Я чувствую ваши прикосновения.
Ваши. Не его. Ваши.
Дима стиснул зубы, но руку не убрал. Наоборот, наклонился и коснулся губами её соска.
Он целовал его медленно, осторожно, как целуют самое дорогое, самое хрупкое, что есть в мире. Губы обхватили сосок, язык прошёлся по нему, чувствуя, как он твердеет ещё сильнее, как кожа покрывается мурашками. Дима втянул сосок в рот, пососал его, поиграл языком, делая круговые движения.
Раньше от этого она сходила с ума. Раньше она выгибалась, стонала, впивалась ногтями ему в спину, шептала, чтобы он не останавливался. Раньше.
Сейчас она лежала неподвижно. Только грудь вздымалась от ровного дыхания. Только сосок реагировал на ласку — чистая физиология, не подвластная гипнозу.
Дима оторвался от одного соска, перешёл ко второму. Повторил всё сначала — поцелуи, языком, губами, нежно, почти благоговейно. Он лизал её грудь, проводил языком по нежной коже под грудью, по бокам, по ложбинке между ними. Слюна блестела на её коже в мягком свете ламп.
Он взял обе груди в ладони, сжал их, чувствуя, как они тяжело лежат в его руках, как соски упираются в ладони. Потом снова наклонился и начал целовать — жадно, отчаянно, покрывая поцелуями каждый миллиметр, каждую родинку, каждую складочку.
— Ты пахнешь так же, — прошептал он, уткнувшись лицом между грудей. — Ты пахнешь так же, Рита. Моя Риточка.