Выбрать главу

Она молчала. Только гладила его по голове — ровно, механически, как учили.

Дима отстранился, тяжело дыша, чувствуя, как кровь приливает к паху, как член упирается в ткань брюк, требуя своё, наливаясь тяжестью, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Проклятая физиология, которая не спрашивает, когда надо, а когда нет, которая не понимает разницы между любовью и насилием, между нежностью и механическим исполнением, между душой и пустотой. Он ненавидел себя за это возбуждение. Ненавидел каждой клеточкой своего тела. Но ничего не мог с этим поделать.

— Можно? — спросил он хрипло, кивая на платье, на её тело, на всё, что сейчас происходило между ними.

— Да, — ответила она. — Я здесь для этого. Всё, что захотите.

Дима стиснул зубы до скрежета, до боли в челюстях. Медленно, очень медленно, стараясь быть максимально нежным, расстегнул платье. Ткань скользнула вниз, открывая тело, которое он знал лучше своего. Грудь — высокая, упругая, с тёмными сосками, которые он целовал сотни раз, которые помнил на вкус, на ощупь, навсегда. Живот — плоский, гладкий, по которому он любил водить пальцами. Бёдра — округлые, мягкие, такие родные, в которые он утыкался лицом. Родинка на левом боку — маленькая, тёмная, которую он любил целовать, потому что она была только её, только их, только для него. Всё было родным, знакомым, любимым. И таким невыразимо чужим одновременно.

Он разделся сам. Быстро, почти не глядя, сбросил пиджак, рубашку, брюки, бельё. Обнажённый, он чувствовал себя уязвимым, голым, беззащитным, как ребёнок, как зверь, вышедший из леса на открытое место. Но когда она посмотрела на него пустыми глазами, оценивающе, профессионально, как на очередного клиента, уязвимость исчезла. Осталась только боль. Глубокая, въевшаяся, никогда не проходящая боль.

Она опустилась перед ним на колени. Сама. Без просьбы, без команды, без намёка. Как учили. Как робот, выполняющий заложенную программу. Взяла его член в рот — и Дима зажмурился, потому что это было невыносимо. Невыносимо хорошо физически и невыносимо плохо морально. Её губы — мягкие, тёплые, умелые — обхватили его, язык задвигался ритмично, профессионально, идеально, со сноровкой. Она сосала ему умело, как заправская шлюха из самого дорогого борделя — и абсолютно без души. Как робот. Как автомат. Как кукла, которую запрограммировали на это, отрепетировали, довели до совершенства.

— Сука, — прошептал Дима, не понимая, кого он имеет в виду — себя, её, Виктора, весь этот проклятый мир, который допустил такое. — Сука, блядь, твою мать, сука...

Ему было хорошо. Физически — отвязно, дико, животно хорошо. Оргазм нарастал где-то внизу живота, в яйцах, в позвоночнике, требуя выхода, требуя разрядки. И одновременно так мерзко, так противно, так тошно, что хотелось выть в голос, биться головой об стену, лишь бы не чувствовать этого. Потому что это была его Рита. Потому что она делала это не потому что хотела, а потому что её научили. Потому что внутри у неё — пустота, которую ничем не заполнить.

— Хватит, — сказал он, отстраняясь, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат колени, как всё тело вибрирует от напряжения. — Иди сюда. Ложись.

Она послушно поднялась, подошла к дивану, легла на спину, раздвинула ноги. Готовая. Всегда готовая. Ко всему готовая. На её лице — всё та же пустая, профессиональная улыбка. В глазах — всё та же вымороженная пустота.

Дима опустился перед ней на колени. Не на диван — на пол, между её раздвинутых ног. Медленно, очень медленно, раздвинул пальцами её половые губы, влажные, горячие, пульсирующие. Она была мокрой, это программа или тело отзывалось? Он смотрел на неё — раскрытую, готовую, ждущую — и чувствовал, как член дёргается, наливаясь кровью ещё сильнее.

— Рита, — прошептал он, глядя ей в глаза, надеясь увидеть там хоть что-то. — Ты меня видишь?

— Да, — ответила она ровно. — Я вижу вас.

— Кто я?

— Клиент, — сказала она. — Мой клиент на сегодня.

Дима закрыл глаза на секунду. Сделал глубокий вдох. Открыл.

Поднёс головку своего члена к её входу, провёл им по влажным губам, собирая смазку, чувствуя, как она вздрагивает — рефлекторно, механически, не по-настоящему. Потом медленно, очень медленно, начал входить.

Это было невыносимо. Невыносимо от того, как туго, как горячо, как знакомо её тело сжималось вокруг него. Он входил сантиметр за сантиметром, чувствуя каждую складочку, каждое движение мышц, каждый миллиметр этого тела, которое когда-то принадлежало ему, которое когда-то любило его, которое когда-то было живым.