Она смотрела на него пустыми глазами и ждала. Просто ждала, когда он начнёт двигаться. Как вещь.
Дима вошёл в неё полностью, упёршись лобком в её лобок, чувствуя, как она заполняет его целиком, как он растворяется в ней, как мир вокруг перестаёт существовать. Остались только они. Только он и она. Только его член в её теле.
— Ты чувствуешь меня? — спросил он, начиная медленно двигаться. — Чувствуешь, Рита?
— Да, — ответила она, и в голосе её не было ничего, кроме констатации факта. — Я чувствую вас.
Дима двигался медленно, осторожно, стараясь быть нежным, стараясь не делать больно, стараясь хоть как-то достучаться. Он смотрел на её лицо, на её пустые глаза, на её губы, сложенные в профессиональную улыбку, и чувствовал, как внутри всё разрывается от боли.
— Стеклянный домик, — заговорил он, не переставая двигаться, чувствуя, как её тело отвечает на каждое его движение, как мышцы сжимаются вокруг него, как она становится всё влажнее. — Помнишь, Рита? Лес, звёзды, прозрачная крыша. Мы лежали там всю ночь и смотрели на небо. Ты смеялась, говорила, что никогда не видела такого красивого неба.
Она смотрела на него пустыми глазами и стонала в такт его движениям. Стонала правильно, ритмично, профессионально.
— А я смотрел не на звёзды, — продолжал Дима, ускоряя темп, чувствуя, как оргазм подступает. — Я смотрел на тебя. На то, как твои глаза отражают этот свет. На то, как ты улыбаешься по-настоящему, не так, как сейчас. На то, как ты счастлива.
Она застонала громче — приближалась к разрядке, запрограммированной, чужой, не её.
— А потом, — Дима двигался всё быстрее, всё глубже, всё отчаяннее, — потом мы занимались любовью. Всю ночь. До рассвета. Ты была такой живой, такой настоящей, такой моей. Ты кричала моё имя. Ты царапала мне спину. Ты шептала, что любишь. Что никогда не бросишь. Что мы будем вместе всегда.
Она застонала ещё громче — близко, очень близко.
— Я люблю тебя, Рита, — сказал Дима, глядя ей прямо в глаза, замедляясь почти до полной остановки, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и ему было плевать. — Слышишь? Я люблю тебя. И я буду ждать тебя в том стеклянном домике. Каждую ночь. Каждую минуту. Каждую секунду. Я буду сидеть у камина и смотреть на звёзды и ждать, когда ты вернёшься. Сколько надо. Год. Десять лет. Всю жизнь. Я буду ждать.
Она смотрела на него. Пусто. Ничего. Ноль.
— Та ночь, — продолжал он, почти задыхаясь от накатывающего оргазма и от боли одновременно, чувствуя, как слёзы заливают лицо, как горло сжимается спазмом, как тело вибрирует от напряжения, — та ночь в стеклянном домике была самой счастливой в моей жизни. Я понял тогда, что хочу быть с тобой всегда. Что ты — моя судьба. Что без тебя мне не жить. И это правда, Рита. Это чистая правда. Я без тебя не живу. Я существую. Я дышу. Я хожу. Я говорю. Но я не живу. Потому что жизнь — это ты.
И вдруг — случилось.
В её голове, там, где была только пустота, вдруг что-то вспыхнуло.
Сначала это была просто картинка. Маленький мальчик лет десяти бежит по лесу. Солнце пробивается сквозь листву, играет зайчиками на траве, на его светлой рубашке, на взлохмаченных тёмных волосах. Он смеётся, оглядывается на кого-то, кричит: «Смотри! Смотри, я первый! Догоняй! Догоняй меня!» И впереди, среди деревьев, среди зелени, блестят на солнце стеклянные стены. Маленький домик. Прозрачный, как мечта, как сон, как что-то невозможное и прекрасное, что бывает только в детстве.
Мальчик бежит к этому домику, и вдруг картинка меняется. Мальчик вырастает, превращается в мужчину. В того самого мужчину, который сейчас лежит на ней, смотрит в её глаза, плачет и говорит такие знакомые, такие родные слова. Его лицо проступает сквозь черты мальчика, сливается с ними, становится одним целым.
Дима.
Это Дима.
Её Дима.
Тот, кого она любила. Тот, кто называл её своей. Тот, с кем она лежала в том стеклянном домике и смотрела на звёзды.
«Я люблю тебя», — звучит в её голове его голос, и это не голос клиента, не голос чужого мужчины, это голос Димы. Её Димы.
Она открывает рот, чтобы позвать его, чтобы сказать ему, что она здесь, что она помнит, что она любит. И из её губ вырывается:
— Димочка...
Она закрыла глаза. Выдохнула — не так, как раньше, не профессионально, не ровно, а по-настоящему, глубоко, рвано, со всхлипом, с болью, с любовью. Её тело дёрнулось под ним — не в такт, не по программе, а судорожно, хаотично, живо, по-настоящему.
В этом слове было столько всего, что словами не передать. Любовь. Боль. Разлука. Надежда. Отчаяние. Всё вместе.