Выбрать главу

ОНА ТАМ.

Где-то глубоко, на самом дне, в той бездне, куда не добрался гипноз, куда не проникли препараты, где ещё теплилась жизнь, она была. Она слышала его. Она помнила. Она ждала.

— Я вернусь за тобой, — прошептал он ей в шею, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и ему было плевать. — Слышишь, родная? Я вернусь. И вытащу тебя. Чего бы это ни стоило. Хоть весь этот грёбаный Сад с землёй сравняю. Хоть каждого из них своими руками задушу. Я вернусь.

Она молчала. Только гладила его по голове — ровно, спокойно, пусто. Как учили. Как робот. Как кукла.

Но Дима знал. Знал теперь точно, до конца, до самого донышка.

Она там. Она жива. Она ждёт.

И он придёт.

---

Дима лежал на ней, тяжело дыша, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, как пульс возвращается к норме, как член, ещё влажный от их близости, медленно выскальзывает из неё, оставляя после себя тепло и опустошение. Он уткнулся лицом в её шею, вдыхая запах её кожи.

Сколько он так пролежал? Минуту? Пять? Час? Время здесь текло по-другому, вязкое, тягучее, как мёд, как кровь, как сама жизнь.

Она лежала неподвижно, позволяя ему быть рядом, позволяя ему отдыхать на ней, позволяя всему, что он делал. Её рука всё так же гладила его по голове — ровно, механически, пусто. Но Диме было плевать. Хоть так. Хоть какое-то прикосновение. Хоть иллюзия того, что она рядом.

Он заставил себя подняться. С трудом, словно каждая мышца сопротивлялась, словно тело не хотело отпускать её. Лёг рядом, притянул её к себе, обнял, прижал спиной к своей груди. Его руки сомкнулись на её талии, нос уткнулся в её волосы, колени подогнулись под её ноги.

— Риточка, — прошептал он, гладя её по волосам, перебирая русые пряди, пахнущие чем-то чужим, но таким знакомым одновременно. — Спи, маленькая. Спи, родная. Я рядом.

Она молчала. Но дыхание её становилось ровнее, глубже, спокойнее. Глаза закрылись — сама, без команды, без просьбы. Просто закрылись, потому что тело устало, потому что организм требовал отдыха.

Дима гладил её по спине — медленно, успокаивающе. Проводил ладонью от плеч до поясницы, чувствуя каждый позвонок, каждую мышцу, каждую родинку на этой родной коже.

— Спи, — шептал он. — Спи, моя маленькая. Я здесь. Я никуда не уйду. Я буду ждать. Всегда буду ждать.

Она засыпала. Прямо в его объятиях, прямо на его груди, прямо здесь, в этом проклятом месте, среди этой роскоши и пустоты. Дыхание стало глубоким, ровным, спокойным — как у ребёнка, как у той, кто наконец-то нашёл покой.

Дима смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё разрывается.

С одной стороны — он хотел остаться здесь навсегда. Лежать вот так, обнимать её, чувствовать её тепло, слышать её дыхание, никогда не отпускать. Найти способ спрятаться здесь, в этом крыле, в этой комнате, и никогда не выходить. Пусть они приходят, пусть требуют, пусть стреляют — плевать. Лишь бы быть рядом.

С другой стороны — он не мог здесь находиться. Её пустота, её механические движения, её профессиональные интонации — всё это сводило его с ума. Каждая секунда рядом с ней, такой знакомой и такой чужой, была пыткой. И в то же время каждая секунда вдали от неё была смертью.

А ещё было то самое «Димочка». Тот миг, та вспышка, то доказательство, что она там. Где-то глубоко, на самом дне, в той бездне, куда не добрался гипноз, она жива. Она помнит. Она любит. Она ждёт.

Это давало силы. Это заставляло дышать. Это было единственное, ради чего стоило жить.

Дима лежал так долго, очень долго, пока не понял, что она уснула. По-настоящему уснула — не провалилась в пустоту, а просто спит, как спят уставшие люди. Губы её чуть приоткрылись, дыхание стало глубоким, и в этом сне она была похожа на себя настоящую. Ту самую Риту, которую он любил. Ту, что улыбалась во сне, ту, что шептала его имя, ту, что была его жизнью.

Он смотрел на неё и не мог насмотреться.

Потом осторожно, боясь разбудить, высвободился из объятий. Накрыл её одеялом — шёлковым, дорогим, ненавистным. Подоткнул со всех сторон, чтобы было тепло. Поправил волосы, упавшие на лицо.

Сел рядом. Посмотрел на неё. В последний раз. До следующего раза.

Наклонился, поцеловал в губы — долго, нежно, прощаясь. Потом в лоб — как целуют детей, как целуют самых родных, как целуют на прощание.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Я вернусь за тобой. Слышишь? Я вернусь. Только дождись. Пожалуйста, дождись.

Она не ответила. Спала. И во сне улыбалась — той самой улыбкой, настоящей, которую он так любил. Той, от которой у него сердце таяло.